Книга Осколок рая, страница 11 – Крейг Дэвидсон

«Приходи ко мне, девочка. Чего ты ломаешься? Давай покончим с этими глупыми играми».

Она пошла в противоположном от голоса направлении, что было невозможно, поскольку он доносился со всех сторон. Тот, чье имя она не посмела бы назвать, обитал внутри ее разума.

Человек, известный в городе как Садовник, вошел в «Славу», держа в руках стеклянную банку со смертоносцем внутри.

Его знали под разными именами. Для одних он был Англичанином Биллом (довольно странно, учитывая, что его звали не Уильям) или просто Англичанином. Другие знали его как Шепчущую Смерть. Третьи вообще никак не называли – его присутствие было лишь тенью на периферии их зрения и длилось всего несколько мгновений, прежде чем их жизням наступал конец.

Но жители Олд-Дитч, приходящего в упадок города на границе Калифорнии и Аризоны, знали его как Садовника. Если какие-то горожане настаивали на том, чтобы он назвал свое настоящее имя – жители маленьких городов с подозрением относятся к безымянным людям, – он отвечал, что его зовут Элтон, хотя это имя было для него столь же чужим, как и Уильям. В письмах, которые приходили на его адрес, в графе «Получатель» обычно стояли другие имена, ни одно из которых не было его настоящим.

Так что жители Олд-Дитча чаще всего звали его Садовником. Цвет его кожи этому способствовал: на Юге нередко чернокожих мужчин называли по их профессии. Повар, Пекарь – ну, или Садовник. При этом никто не пытался их этим как-то принизить – расизм был для местных чем-то естественным. Все более или менее с ним смирились, даже сам Садовник. (Впрочем, еще несколько лет назад он мог бы вам язык вырезать, если бы вы отказались называть его по имени, которое он в тот момент использовал.)

Заслужил свое прозвище Садовник очень просто. Как можно догадаться, он работал садовником. Когда мужчина прибыл в Олд-Дитч, фабрика «Бумага Ролстона» процветала. Окружающие леса вырубались, перерабатывались в целлюлозу, раскатывались в листы чистой белой бумаги плотностью 100 граммов и отправлялись в башни из слоновой кости – в университеты, на Уолл-стрит, в универмаги по всей стране.

Жены руководителей бумажной фабрики нанимали его ухаживать за своими клумбами, пока они обмахивались веерами на своих беленых чистеньких верандах и говорили:

— Хорошая работа, мальчик, очень хорошая! – Да, они звали его мальчиком, хотя некоторые из них годились ему в дочки.

Он ухаживал за территорией миссионерской церкви, следя за тем, чтобы календула и львиный зев цвели с весны до начала лета, а оранжевые гладиолусы и пионы – до осени. В прохладные месяцы он подметал церковь и выполнял разные поручения пастора. Хорошая и спокойная жизнь… По крайней мере, в дневное время.

Бар «Слава», расположенный в конце главной улицы Олд-Дитча, пустовал, когда Садовник вошел в него в тот день. Едва перевалило за полдень – неподходящее время для посещения питейного заведения. Многие здания, выстроившиеся вдоль главной улицы Олд-Дитча, стояли пустые, с забитыми досками дверями. Бумажная фабрика поглотила все леса в округе и закрыла свои двери, чтобы переместиться на другой участок нетронутой дикой природы, бросив город на произвол судьбы.

Садовник прихрамывая подошел к бару и сел под плакатом с рекламой сигарет «Кэмел» без фильтра – на нем был изображен тучный полицейский, курящий у двери своего патрульного автомобиля, солнце сверкало в его солнечных очках.