Книга Осколок рая, страница 239 – Крейг Дэвидсон

Лестница не понадобилась – он легко спустился по камням, неся девочку на руках. Внизу оказался еще один туннель. Долгоход втолкнул ее внутрь – Петти уже не пыталась сопротивляться – и скользнул вслед за ней, заполнив собой весь туннель.

Пэт ничего не видела, но ни разу не наткнулась на стену или не уперлась в тупик. С таким же успехом она могла двигаться в открытом космосе. Некоторое время они пробирались вперед. Петти казалось, что она и вовсе не двигалась, а оставалась на месте; ее конечности от волнения стали вялыми, и все же она шла вперед – Долгоход двигал ее с помощью какой-то адской магии. Девочка чувствовала себя так, словно ехала на движущейся дорожке или была прицеплена к неумолимой лебедке, которая тянула ее навстречу… скорее всего, кому-то, с кем она ни за что не хотела бы встречаться.

Туннель заканчивался чем-то вроде огромного хранилища – воздух стал не таким плотным, и у Петти возникло ощущение простора, как будто она попала на склад. Но девочка по-прежнему ничего не могла разглядеть, и это ее пугало. Это было все равно что проснуться посреди ночи в своей кровати и ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Но одно дело быть в своей теплой постели, в своем доме, рядом с родителями. Здесь же она была совершенно одна.

Одна? Нет. Здесь находился… находилось что-то еще. Нечто такое, что у нее на затылке волосы встали дыбом, а к горлу подкатил комок.

— Я дома, папа! – крикнул Долгоход, пританцовывая и дрыгая конечностями. – Я вернулся домой, вернулся домой, ура-ура!

Он устремился в центр пространства – к тому, что заставляло сердце Петти трепетать от страха, как птичьи крылья. Тело Долгохода излучало странное глубоководное сияние. Возможно, именно там Петти и оказалась – в сотне километров под поверхностью самого глубокого моря, без шансов на спасение.

Свет от тела Долгохода коснулся очертаний другой фигуры. Петти отшатнулась, из ее горла вырвался крик.

«Я сейчас сойду с ума, – подумала она. – И это, наверное, к лучшему».

Мика, Минерва и Эбенезер покинули богом забытую хижину еще до рассвета. Минерву терзали опасения, что невезучий хозяин жилища может слезть со стены и, ковыляя вперед, с кровью, хлещущей из обрубка шеи, отправиться мстить за потерю своей головы, которая к тому времени превратилась в печную золу. Они обсуждали, не похоронить ли останки бедняги, но это было проблематично, потому что его безголовое тело все еще двигалось: ноги дрожали, руки судорожно дергались на тяжелых гвоздях, пронзивших плоть. Даже для похорон неподвижного тела требовалось напряжение сил и рассудка, а они и так были на грани срыва, поэтому, хотя и с чувством сожаления, решили оставить его висеть на стене.

Приняв решение, они притаились в сотне метров от хижины. Но для Минервы даже это было невыносимо: она продолжала слышать захлебывающийся, искаженный смех отрубленной головы охотника, горевшей в печи. Женщина могла поклясться, что слышит, как его злобные смешки вырываются из жестяной трубы и рассеиваются в воздухе клубами дыма, вызывающего безумие.

— Пора в путь, – сказала она еще до рассвета.

Они решительно зашагали вперед. Их тела болели, суставы ныли – теперь они были на пятнадцать лет старше, чем в прошлый раз. Земля не изменилась, а вот они – да. Седые волосы, морщины, расшатанные нервы… Эбенезеру казалось, что в колене у него поселилась колония огненных муравьев. По мере того как холмы становились круче, Минерва сожалела о каждой выпитой рюмке виски и каждой сигарете без фильтра, выкуренной за прошедшие годы. Но больше всего их изматывал страх – он проникал в душу, высасывая ее изнутри, как вампир, и каждый шаг к цели превращал в мучение.