Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 85 – Анна Гранина

— Побудь с ней, хорошо? А я… я к папе схожу. На минутку. Только гляну.

Ромка кивает, аккуратно укладывает Надю в люльку и смотрит на меня строго.

— Только не задерживайся. Какая бы ты мама ни была настырная, а когда папа очнётся, он точно не одобрит, посмотри на себя, мам. Скоро прозрачной станешь. Что я отцу скажу, м? Он же с меня спросит.

— Рома, — отрезаю я, но без злости. — Сама решу, что и как делать. Понял?

Он усмехается и подмигивает, но глаза у него тревожные. Как у меня. Мы оба боимся.

Я выхожу из палаты, медленно иду по коридору по уже привычному маршруту. Дыхание прерывистое, в груди щемит. Дохожу до двери реанимации. Останавливаюсь. Сердце стучит в висках. Дёргаю за ручку и замираю на пороге.

Запах — тот же. Чистота, антисептики, тишина. Совсем недавно я сама лежала в такой же палате. Между жизнью и смертью. Тогда Макс был рядом. Здоровый и невредимый. А сейчас… сейчас я у его постели.

Он лежит бледный, словно мраморный. На лице синяк, на шее след от катетера, руки с синими прожилками вен. Аппарат мерно качает кислород. Монитор рядом мигает зелёными огоньками.

И у меня перехватывает дыхание.

— Привет… — шепчу я и сажусь рядом.

Моя ладонь скользит к его руке. Холодная. Но живая. Макс жив. После всего. После ада, через который мы прошли. Но он не просыпается. Уже неделю. Неделю. В коме.

Операция прошла… успешно, как сказали врачи. Но слово «успешно» почему-то звучит как насмешка. Задет спинной мозг. Повреждения. И да, его стабилизировали. И да, жизнь вне опасности. Но никто не говорит — будет ли он ходить. Будет ли помнить. Будет ли Макс… прежним.

Я боюсь. Боюсь, как не боялась никогда. Не за себя. За него.

Если он проснётся и ничего не вспомнит?
Если он проснётся и уже не поднимется?
Что для него это значит?

Для сильного, гордого, несгибаемого мужчины… это приговор.

— Ты должен проснуться, — шепчу я, наклоняясь к его щеке. — Нам с тобой дочь растить, сына женить. Ты даже не видел, как она улыбается. У неё твои глаза. Такой же прищур. Такая же вредина уже…

Я улыбаюсь сквозь слёзы, прижимаюсь лбом к его плечу.

— Пожалуйста, Макс… Проснись. Ты нужен нам. Ты нужен мне. Я не справлюсь одна, слышишь?.. Ты мой. Ты часть меня. Моя жизнь. Моя любовь.

И я знаю, что он меня слышит.
И я буду приходить сюда каждый день.
Пока он не откроет глаза.

Вика

— Мы планируем вывести его из комы завтра утром, — говорит врач спокойно, глядя на меня поверх очков. — Но вы должны быть готовы ко всему. Организм борется, но последствия тяжёлые. Мы не можем предсказать, насколько сильно задеты нейронные связи. Может быть всё… а может быть ничего.

Я киваю. Пытаюсь дышать ровно. В груди будто сдавило. Холодом. Оцепенением.

— Спасибо… — выдавливаю из себя и выхожу из кабинета, сжимая кулаки. Пальцы побелели.

Макс. Завтра. Завтра он может проснуться. Или…

Нет. Я не дам себе даже подумать об этом "или".

Мы дома. Уже пять дней, как нас с Надей выписали. Маленькая спит в своей кроватке — белоснежной, с мягкими бортиками, игрушечным мобилью, который поёт тихую колыбельную. В комнате пахнет детской присыпкой и молоком. Всё так… будто бы даже нормально. Словно всё страшное осталось за дверью.

Но я знаю — оно не ушло. Оно просто на паузе. Затаилось.

Я не сплю. Ложусь на час-два, потом снова просыпаюсь — проверяю Надю, встаю, брожу по пустым комнатам, пью воду, смотрю в окно, молюсь. Спасает забота о дочери. Пока накормишь, искупаешь, массажик сделаешь, поумиляешься и время быстрее проносится.