Книга Развод. Цена искупления, страница 92 – Анна Гранина

— Нет! Не говори так! — голос срывается. — Я тебя люблю! Ты нужен мне!

Максим медленно убирает мою руку со своей.

— А я не люблю тебя, Алиса. Я тебя ненавижу, презираю.

Холодный, чёткий голос. Глаза жгут, в груди всё ломается. Я не слышу этого.

— Ты врёшь! — я хватаю его за плечи, вцепляюсь, словно он может раствориться. — Ты мой!

— Я никогда не был твоим.

Я теряю воздух. Меня больше нет.

— Это Вика, да? — губы дрожат, сердце колотится в бешеном ритме. — Она что-то тебе сказала, она настроила тебя против меня!

Максим смотрит, как на пустое место.

— Вику трогать не смей.

Эти слова — как лезвие в горло. Я хватаю воздух ртом, боль сжигает меня изнутри.

— Она тебя не любит! Она никогда тебя не любила!

— Но я люблю её.

Мир рушится. Нет. Нет. НЕТ!

Я кричу, бросаюсь к нему, но его руки жёстко ловят меня, отталкивают назад.

— Ты лжёшь! — я шипю, руки дрожат, в глазах темнеет. — Ты не мог полюбить её снова! Она же была сдохла для тебя!

Максим стискивает челюсти.

— А ты хотела, чтобы она была мертва по-настоящему?

Я застываю. Он понял. Он знает.

— Ты хотела, чтобы с ней что-то случилось, да? — голос его низкий, как предвестник шторма.

Я не могу дышать.

— Это не так…

— Ты хотела её убить.

Мой смех рвётся резко, истерично.

— Нет! Я просто… Я просто хотела, чтобы она исчезла! — кричу я, голос срывается на визг. — Это не твоё дело, Максим! Ты мой, мой, мой! Тётя Маша знала, она сделала всё, чтобы ты был моим, а Вика сдохнет, сдохнет, сдохнет!

— Где её найти? — рычит он, шагая ближе, и я вижу — он хочет сломать меня, раздавить, вытрясти всё. — Где Маша, Алиса? Говори!

Я мечусь, паника рвёт грудь, я не хочу, не хочу, не хочу! Где Маша? Нет, нет, он не найдёт её, не должен, это моё, моё, моё! Я смеюсь, кричу, слёзы текут, я ненавижу его, ненавижу её, ненавижу всё!

— Не скажу! — визжу я, бросаясь к нему. — Не скажу, не скажу, не скажу! Ты мой, Максим, мой, и я не отдам её тебе, не отдам!

Он смотрит на меня, глаза тёмные, холодные, и говорит тихо, но голос режет, как нож:

— Хрен с тобой. Сам найду.

Я разбиваюсь. Я падаю на колени, волосы падают на лицо, я раздираю кожу на руках ногтями, кровь капает на пол.

— Не оставляй меня! — кричу я, голос срывается, слёзы душат.

— Прощай, Алиса, — говорит он, отходя к двери.

— Нет!

Он оборачивается, смотрит на охранника, голос ледяной:

— Забирайте.

Дверь открывается, входят мужчины в белых халатах, шаги тяжёлые, лица пустые. Я кричу, бросаюсь к Максиму, но руки в халатах хватают меня, тянут назад. Я вырываюсь, визжу, слёзы текут, кровь капает, всё тонет в хаосе.

— Нет! Нет! Нет! Я хочу к Максиму! Максим! — кричу я, голос ломается, но он уходит, исчезает за дверью, и я вижу только белые халаты, белые стены, белую пустоту. Он не вернётся. Но он не понял. Если он не мой… Он не будет ничей.

Максим.

Опять, сука, этот офис, что встречает меня холодом, тишиной и моим собственным отражением в стекле. Я стою у окна, спиной к двери, сжимая пальцы в кулаки. Грудь сдавливает, внутри кипит гнев, но он не вспыхивает — тлеет, как угли в камине, раскаляясь всё сильнее.

Сергей входит без стука. Тяжёлые шаги, уверенные, но я знаю — он тоже напряжён. Он кладёт папку на стол, но я не оборачиваюсь.

— Нашли её, — голос твёрдый, но в нём есть что-то ещё. Сомнение? Тревога?