Книга Знамя – единственному, страница 66 – Роудж

* * *

Раэхнаарр ждал. Предчувствовал пустоту, что таится за гранью зелени, присутствие которой ощущал, проваливаясь между витками троп Исилара или каверн Глассиар. Но это не было пустотой. В ту пустоту он падал, теряя опоры, сейчас же пустота родилась внутри. Взорвалась там, где всегда билось Сердце — далекое биение Танцующего. А теперь — исчезло. Не сразу, по одной тонкой нити стерлось из него, как будто никогда не существовало. Это ощутил Кацат? В тот миг, когда Черное Зеркало Денхерима рассыпалось осколками?Он не знал. В миг пустоты не знал ничего, не думал, не чувствовал, не существовал. Это не было болью — последним и самым весомым доказательством жизни. Это было небытием. Абсолютным. Совершенным. Немыслимым.

Мир возвращался толчками. Он чувствовал. Снова чувствовал в глубине себя мерцающие нити, тихий шелест зелени и шорох серых песчинок. Чувствовал мозаики: черно-белое вдруг стало ужасно близким, облеклось вокруг холодной белизной шелка и жесткой чернотой стали. Он дышал. Быстро, судорожно, по крупинкам вдыхал колючую зеркальную крошку и успокаивающий шелест эха, всегда жившего в глубине денхеримских зеркал. По лицу еще текла кровь: ее густой пряный запах, теперь смешанный с другим ароматом — еще гуще и тяжелее, но, одновременно, призрачно-невесомее — щекотал обоняние. Чувства не подчинялись, зелень и серое ускользали из пальцев, и поэтому Раэхнаарр открыл глаза. Фейрадхаан стояла в десяти шагах и держала на отлете руку, от плеча до кончиков пальцев иссеченную множеством зеркальных лезвий. Пространство между ними мерцало воздвигнутым мозаичным щитом.

— Ка’у'цин’ан’с'тэ,— тихо позвал он. С каждым вдохом движение песчинок становилось более осмысленным, покорным его воле, и Раэхнаарр ткал их между вздыбленными черными иглами и острыми белыми лезвиями. — Ка’ансце…

Зелень потекла вперед, вливаясь между сегментами щита, надавила, безмолвно требуя свернуть его, убрать лишнюю сейчас преграду. Одновременно серое текло вперед, бережно касаясь разорванных зеркалами паутинок, гася танцующую на них боль и скрепляя разошедшиеся ранами связи, вновь сшивая воедино едва не распавшееся на части хрупкое целое.

— Еще раз, — сила наконец-то перестала дрожать, рассыпалась вокруг привычными кольцами и переплетением цепей. Но сила Фейрадхаан не коснулась его: не потянулись вперед паутинки, продолжавшие ловить раскаленные капли крови, обвивать их вокруг прошивших руку трещин. Так делали южане. Никто лучше них не умел обращаться с кровью Раэхнаарр никогда не спрашивал Фейрадхаан, каким было ее имя до того, как он дал свое, песню какого Сердца она слышала в своих жилах, но сейчас был почти уверен: оно билось на юге. Не Фэльч — их раскаленный голод Раэхнаарр узнал бы в любом обличье. Медная пыль Коэт, терзающая разрушительность Ан’Ашар или стылый яд Эшсар? Что на самом деле он пригрел под ладонью?

— Тебе не хватило пустоты? — Фейрадхаан не двигалась, лишь плотнее закуталась в невесомую вязь нитей и бусин, не пересекая черты, отмеченной беззвучным воем зеркальных копий. Рядом щерилась недовольством черно-белая мозаика Кацата.

— Какую опору ты отыскала в ней? — Раэхнаарр был уверен: что-то должно быть там, за гранью этой ужасающей пустоты, иначе Фейрадхаан не стояла бы перед ним. Иначе не продержалась достаточно долго, чтобы говорить и заключать сделки. Но паутинки молчали.