Книга Красный галстук, черный лес, страница 30 – Валерий Шарапов

— Знаете, Евгений Михайлович, я всегда считал, что в театре главное — доверие. Если его нет, спектакль не получится.

— Доверие строится на честности. А честность — это когда обе стороны показывают карты.

— Я покажу свои карты. Но сначала хочу увидеть, что на столе лежит что-то реальное. А не фантики.

Зинчук с пониманием посмотрел на него долго. Потом повернулся к детям.

— Ладно, мушкетеры, продолжаем! Д’Артаньян, выходи! Поединок начинается! Опускаем веревку! Вентилятор!

С потолка опустилась крепкая веревка с привязанным к ней гимнастическим кольцом. Маленький и худенький Д’Артаньян схватился за кольцо, веревка приподняла его на метр, включился вентилятор, голубой плащ мушкетера заколыхался, и создалось впечатление, словно мальчик парит по воздуху навстречу приключениям и подвигам…

Никифор сошел со сцены. Лицо у него было напряженным, губы сжаты. Что-то здесь было не так. Репетиция продолжалась, но Валя уже не следила за сценой. Она смотрела на Никифора и Зинчука. Оба стояли по разные стороны зала, не глядя друг на друга. Напряжение между ними не исчезло. Оно росло.

* * *

Валя вышла из зала тихо, но Никифор ее заметил. Догнал в фойе.

— Валентина, подождите.

Она обернулась. Он стоял в шаге от нее, лицо блестело от пота, глаза быстрые, взволнованные.

— Вы… вы слышали наш разговор?

— Какой разговор?

— С Евгением Михайловичем. Про спектакль.

— Слышала.

Никифор поправил очки на переносице.

— Это… у нас с ним часто стычки. На фоне драматургии. Он классный фехтовальщик, в составе сборной СССР полмира объездил. Но с детьми он не умеет. Я пытаюсь объяснить, что детям нужна свобода, а он…

Валя остановила его насмешливым взглядом.

— Вы же не это хотели мне сказать.

Никифор замолчал и кивнул.

— Это так заметно?

— Да.

Он помолчал. Потом спросил тихо:

— Можно я вас провожу?

Они вышли из клуба. Небо снова затянуло тучами, воздух был влажный, душный. Никифор шел рядом, молчал. Руки в карманах, плечи поданы вперед.

Дошли до домика. Валя остановилась на крыльце.

— Спасибо. Я дошла.

— Да. Конечно.

Он не уходил. Стоял, смотрел на нее.

— Спокойной ночи, — сказала Валя.

— Спокойной.

Она зашла в свою комнату, закрыла дверь. Не включала свет, хотя было уже темно. Подошла к окну, хотела задернуть шторы — и замерла.

Под деревом стоял Никифор. Смотрел на ее окно.

Валя открыла створку.

— Джон, почему вы не уходите?

Никифор вздрогнул. Будто что-то в нем сломалось. Лицо исказилось, он будто таял под редкими каплями дождя. Подбежал к окну.

— Мне надо вам сказать…

Голос сорвался. Он замолчал, потом снова, обрывками:

— Я помню вас… вы были добрая… я тогда не смог… но теперь… теперь я боюсь… они… они меня…

Слова не складывались. Он хватал ртом воздух, будто тонул.

— Можно я войду? Пожалуйста…

Валя не успела ответить. Никифор уже подтянулся на раме, перемахнул через подоконник, влез в комнату. Мокрый, жалкий, дрожащий. Что-то хотел произнести спокойно и отчетливо, но не смог. Его дрожащие губы шептали что-то несвязанное:

— Вы меня тогда… я помню… вы пели… и я думал… если бы вы знали… я хотел вам… но нас увезли… и я боялся… всю жизнь боялся… а теперь…

За окном сверкнула молния, затем раздался оглушительный гром. Ливень обрушился на лагерь с новой силой.

Никифор сжал голову руками.