Книга Красный галстук, черный лес, страница 43 – Валерий Шарапов

— Вы хотите допросить несовершеннолетнего, — продолжал он, и было видно, что этот ответ он заготовил давно. — Я юрист по первому образованию и законы знаю не хуже вас. Согласно УПК, допрос проводится по усмотрению следователя, но с вызовом через родителей. А мы с супругой категорически против.

— Вы препятствуете следствию? — тихо спросил Туманский.

— Я защищаю сына! — Чижов подался вперед, нависая над столом. — У парня стресс. Срыв. Он сбежал из лагеря не от хорошей жизни. Вы хотите снова тащить его в эту грязь? Заставлять вспоминать? Кроме того, допрос несовершеннолетнего требует присутствия педагога. Любой педагог, которого я приглашу, запретит беседу по медицинским показаниям. Справки я вам предоставлю. Любые. Хоть из Кремлевской больницы.

Он откинулся на спинку кресла, снова превращаясь в радушного хозяина, но глаза за стеклами оставались ледяными.

— Не пытайтесь его искать, Максим Николаевич. Вы его все равно не увидите. Бабушка старенькая, глухая, калитка высокая, а собаки у нее злые. И участковый там — мой хороший знакомый. Оставьте мальчика в покое. Дело закрыто. Дети дома.

Туманский встал. Разговор был окончен. Стена, которую воздвиг этот белесый чиновник, была выше стен Ратуши.

— Хорошо, — сказал Максим. — Справки оставьте себе, Игорь Петрович. Пригодятся для суда.

Он вышел в «предбанник», чувствуя спиной, как Чижов провожает его своим увеличенным, рыбьим взглядом. Секретарша, не отрывая глаз от пишущей машинки, мстительно усмехнулась. Она даже не воткнула чайник в розетку, так как прекрасно знала, чем закончится разговор.

* * *

Через час Туманский сидел в полуподвальном баре на одной из узких улочек старинного квартала. Здесь было сумрачно, накурено так, что топор можно вешать, и пахло кислым пивом и сушеной воблой.

Он сделал глоток горького «Львовского», вытер пену с губ.

Поездка провалилась. У него нет протокола допроса мальчика, нет его показаний, нет даже адреса, где он находится. В папку положить нечего. Полный ноль. Но этот ноль был весомее любого доказательства.

Максим крутил в пальцах липкую кружку. Чего так испугался этот номенклатурный отец? Если сын просто сбежал — дай ему поговорить со следователем, пусть расскажет, как перелезал через забор, и дело с концом. Зачем эта глухая оборона? Справки, законы, собаки…

Так защищают не от стресса. Так прячут свидетеля. Или соучастника.

Чижов знал что-то. Он смертельно боялся, что сын скажет следователю лишнее. И это заставило чиновника замуровать сына в глухой деревне и лгать в лицо. И этот страх в его глазах, спрятанный за толстыми линзами, был настоящим.

Илья сошел на пыльной обочине, и автобус, натужно ревя, пополз дальше в гору, оставляя за собой облако сизого дыма.

Тишина вокруг была величественной, а горный воздух пьянил, и у Ильи с непривычки закружилась голова. Склоны холмов были нарезаны на аккуратные квадраты полей — гуцульское лоскутное одеяло, желто-зеленое, сшитое грубыми нитками деревянных оград. Почерневшие от вековых дождей, они тянулись бесконечной змейкой до самой кромки темного леса.

Дома здесь тоже были другими, совсем не похожие на подмосковные дачи. Приземистые, крепкие срубы прятались под высокими крышами с крутыми скатами — чтобы снег не задерживался, скатывался, как вода с гуся. Вдали, подпирая синее небо, виднелась вершина Говерлы.