Книга Долг выполнен. Я ухожу, страница 102 – Анастасия Вежина

Другой герой — Семён Иванович с гипертонией. Он разрешает снимать в огороде и демонстративно ставит таблетки рядом с лейкой.

— Чтобы не забывать, — объясняет. — Полил помидоры — выпил таблетку.

— Главное, не наоборот, — замечает Татьяна.

Первые плакаты вешаем в трёх амбулаториях. Через месяц фельдшеры сообщают, что люди действительно спрашивают про давление и звонят родственникам. Результат невозможно измерить красиво, но проект продолжат.

На районном совещании заведующая хвалит меня. Я встаю и говорю, что идею придумала Татьяна, фотографии отбирали школьники, а тексты проверяли фельдшеры. Несколько лет назад мне показалось бы, что так я уменьшаю собственную заслугу. Теперь понимаю: работа становится крепче, когда у неё много владельцев.

После совещания Татьяна догоняет меня в коридоре.

— Спасибо, — говорит она.

— За что?

— За то, что назвали всех.

— Это правда.

— Правда часто нуждается в том, чтобы её произнесли.

Мы выходим на крыльцо. Молодые врачи ждут меня у машины, а Татьяна идёт в другую сторону.

— Увидимся вечером? — спрашиваю.

Она смотрит с лёгким удивлением. Мы ещё ни разу не договаривались о встрече вне работы прямо, без повода.

— Сегодня не могу. У меня сестра приезжает.

— Тогда завтра?

— Завтра можно.

Отказ на один вечер не превращается в отвержение. Ещё один маленький навык, который почему-то приходится осваивать после пятидесяти.

Первый семинар проходит тяжело. Четверо молодых врачей смотрят в телефоны, двое спорят о назначениях, одна девушка боится задать вопрос. Я привычно начинаю читать лекцию, но вижу, как лица закрываются.

На втором занятии молодой врач приносит историю пациента с пневмонией. В карте пропущен важный анализ, антибиотик назначен наугад. Я замечаю ошибку на первой странице и уже готов при всех объяснить, чем заканчивается такая самоуверенность.

— Кто вёл пациента? — спрашиваю.

Парень напротив поднимает руку. Лицо краснеет.

— Почему не сделали посев?

— В лаборатории не было реактивов. Я написал заявку, но ждать три дня. Пациент тяжёлый.

— Почему этого нет в карте?

— Не подумал.

Вот она, настоящая ошибка: не решение в условиях нехватки, а отсутствие зафиксированной причины. Я прошу остальных выйти на десять минут и разбираю случай с ним один на один.

— Я ожидал выговора, — говорит он.

— Выговор не вернёт реактивы. Но следующий врач должен понимать, почему вы действовали так.

— Вы бы сделали иначе?

— Возможно, выбрал бы другой препарат. Но я не был у постели и не видел пациента. Поэтому не стану изображать всеведение задним числом.

Он дополняет карту и на следующем занятии сам рассказывает группе о решении и риске. Никто не прячет глаза в телефоне.

После семинара Татьяна замечает:

— Раньше вы бы разнесли его при всех.

— Раньше я считал страх хорошим учителем.

— А теперь?

— Он учит скрывать ошибки.

— Смотрите-ка. Скоро станете удобным человеком.

— Не преувеличивай.

Она улыбается тому, что я снова обращаюсь на «ты» не только за её дверью. Эта близость тоже складывается из мелочей, а не из одного признания.

Тогда показываю фотографию Ивана Зайцева с выставки.

— Что вы видите?

— Мужчина около шестидесяти, — отвечает один.

— Ещё?

— Следы хронической интоксикации.

— Ещё?

Молчат.

— Человека, который пять раз срывался и шестой раз пришёл лечиться. Если видеть только диагноз, шестого раза не будет.