Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 70 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Потом наступало время менее спорных грибов: мокрухи еловые мама неизменно выбрасывала, а трутовики серно-жёлтые резала, приговаривая, что это вообще не грибы, ни малейшего сходства, они же оранжевые, как морковка, и пахнут морковкой.

— Это потому, что в них тоже каротин, – терпеливо объясняла Соня.

Она бы, наверное, и сейчас смогла пройти по лесу в полной темноте – например, до заросшего таволгой оврага и обратно, – потому что знала его наизусть. И везде у Сони были свои плантации, с которых она в самое сухое, безгрибное лето что-нибудь приносила. В прозрачной рощице слева от главной тропинки водились крепкие серые подберёзовики. А если повернуть направо – наберёшь маслят, жёлтых на срезе и до самой осени повально червивых, так что лучше всё-таки идти в рощицу. Дальше будет густой орешник с буреломом, без царапин не продерёшься, но оно того стоит – там много маленьких полянок, на которых попадаются семейства белых грибов – сядешь срезать ближайшую парочку, а глаз уже подмечает рядом ещё и ещё. Как-то Соня принесла с такой полянки целый “канделябр” – четыре сросшихся гриба с зефирно-чистой, без единой червоточинки общей ножкой, и все с ними фоткались. За орешниковыми дебрями в шумно дрожащем осиннике исправно росли “красненькие”, как звал их папа, хотя местный подвид был скорее кирпично-рыжий. Потом овраг, заросший вонючей таволгой, – мама считала, что она хорошо пахнет, мёдом, и ставила на веранде в банку целые веники, а Соне в её оглушительном аромате слышались ядовитая горечь и отчётливые нотки лесного клопа. За оврагом – новые угодья с лисичками и коварным болотцем: вроде ступаешь по кочкам и по неглубокой грязи, а потом как зачерпнёшь полный сапог воды из прикрытой травой лужи. Хлипкие тонконогие подберёзовики, обитавшие там, тоже были коварны – срез чистый, а шляпка внутри вся изъеденная. Но в неурожайные лета на болотце всегда можно было набрать десяток-другой совсем молоденьких, ещё не успевших зачервиветь…

Что-то хрупнуло у Сони под ногой, и она, наклонившись, разглядела пучки белёсых не то грибов, не то растений – они длинной цепочкой тянулись от самой калитки, словно проползли под ней из леса.

— Соня-я! – послышался со стороны дачи мамин голос. – Ты где застряла? Тебя не за смородиной, тебя только за смертью посылать.

Соня передёрнула плечами, отгоняя пугающее слово, как жгучего слепня, нырнула в кусты чёрной смородины, нарвала там крупных бархатистых листьев и поспешила обратно.

Мама, уже переодевшаяся “в дачное” – заляпанную краской кофту и штаны с пузырями на коленях, – опустила щербатую крышечку на заварочный чайник и предложила пойти к воротам встречать папу. Прогуляются заодно, воздухом подышат. Идти решено было длинным путём, по Окружной улице, огибавшей весь посёлок. Там обычно гоняли на велосипедах дети, в названиях дачных улиц особо не разбиравшиеся – они просто называли её “кольцом”. Соня вспомнила, как, летя по “кольцу”, ещё тогда не заасфальтированному, с пылящими ямами и кочками из сохлой глинистой земли, мечтала нарисовать картину: заборы в купах зелени, выглядывающие из-за них дачки, дорога, трава на обочинах, а на переднем плане – руки, её собственные загорелые и исцарапанные кулаки, сжимающие руль велосипеда. И через весь лист по диагонали – выбившаяся из хвоста тонкая прядка, которую никак не получается сдуть с лица. Она бы назвала эту картину “Лето”… Но рисовала Соня так себе, и ей, как всем неумелым художникам, особенно не удавались руки, чуть ли не главная деталь в задуманном. В голове картинка была такой ясной и красивой – а на листе бумаги с пятнами от яростной работы ластиком всё получалось нелепым и, что самое обидное, каким-то карикатурным.