Книга Верхние и нижние, страница 112 – Галина Калинкина

— А ведь нас на убой там собрали, – хмельно протянул Лещов, обведя притихшее застолье взглядом со слезою. – Жертвоприношение богам Интернационала и Коминтерна. Я воскрес, воскрес. А те? Как жить?

Сёстры стаей бросились к нему, каждой хотелось утешить, дать совет.

Их герой икнул и расплакался, уронив голову на скрещённые руки.

По домам разъезжались хорохорясь, поддерживая друг друга, напоминая о страшном грехе – грехе уныния, но всё же расставались скорее удручёнными, чем с чувством «от сердца отлегло». Вроде бы опять все в сборе, все целы, но впервые закралась мысль: тут дело нешуточное, затяжное, бесправное, кровавое, тут дело плохо.

Илюша вызывается провожать Лещовых как пострадавших, на ходу уговаривая от греха подальше сменить место проживания и переехать к нему в Большой дом. Грибову нездоровится, он, пожелав доброй ночи, направляется спать. Тётка с Глебом обходят дом, проверяя окна, двери, лампады. Маня уносит третий поднос в кухню, с утра с кухаркой пополам перемоют посуду. Прежде в ночь грязную посуду не оставляли – подёнщица мыла, да и примета плохая; при новом режиме – не до примет, тут приметы не имеют обыкновения сбываться, они сразу становятся событиями. Огонёк с Тасей, наконец оставшись одни, отдыхают у зального камина, делятся впечатлениями: что тут было, что там было. Агния рассказывает о поразившем её одинаковом выражении сотен мужских глаз, о застывшей в них тревоге неизвестности. Агния зевает в тугой кулачок, кутается в Тасину шаль, нервная взвинченность не сошла. Через задние комнаты в залу долетает звук колокола подъёмного крана.

— Распахали мостовую ради рельсов, а трамваи не ходят. Когда первый пустили по нашей Лаврентьевской, ехала и за окном представляла Париж. Но быстро сбилась. Очень уж не парижское всё… Всё наше – понятное, знакомое, сермяжное. У нас почему-то на крыше едут…

— И не жаль, что не ходят. Трескотни меньше и грохоту. Когда стройку кончат? Но красные лица иногда вполне даже милые.

— А ехала бы сейчас в парижском трамвае, всё за окном казалось бы чужим; любопытным, но чужим. И хотелось бы сюда, на Яузу. Как противоречивы желания человека!

— А меня нынче паровичок утешил и молоденький машинист. Ту-ту, ту-ту… Мне сигналил, мне одной. Вот бы уехать.

— Куда? В Париж?

— Да почём же я знаю, куда? Просто уехать. В поезде я сижу, как все барышни, точно такая же. В поезде всех качает, не одну меня.

— Август… Через два месяца годовщина гибели мира. А мы словно не видели лета. И в Вишнях теперь нет рая, и тут нету. Даже груши в саду не собраны, переспевают. На купания не ездим. Птиц не запускаем с Введенской горы. Служба в госпитале забирает все силы.

— Да, ты очень повзрослела лицом. Скоро старшей сестрой тебя поставят.

— Я и так старшая сестра. Вот тебе, например. Разве нет? Конечно, не в госпитале дело. Просто больше никто ни во что не играет, Тасенька. Мир стал взрослым. Серьёзным. Страшным. Злые дни.

— Но пусть, Огонёчек, мир иногда будет нестрашным! Вот как сегодня. Ведь день кончился хорошо?

— Да, хорошо кончился! И пусть мир будет не страшным.

— Ты совсем спишь, умаялась. Иди наверх, Огонёчек… Завтра снова рано вставать. А я посижу за вышиванием – у меня одно дело.

— Завтра – мой свободный день. Но и вправду устала.