Книга Верхние и нижние, страница 119 – Галина Калинкина

Огонёк под старухины заговоры задремала прямо за столом, подперев щёку рукою. Ей снился человек на махолёте, в шлеме и очках пилота. Лампа слушала старуху, вытаращив глаза. Растолкала Агнию, попросила у неё денежку и всунула Калистратовне в костлявую клешню. Старуха, не выказывая подобострастия или благодарности, кивала головой: на Николу Зимнего жди, понесёшь.

Ида застала Евлампию Павловну заворожённо внимающей диковинной старухе на троне. Калистратовна же слезла со стула и, зажимая денежку в морщинистом дитячьем кулачке, переваливаясь уточкой, отправилась спать:

— Ничего не развлекли они мене. Скушныя твои гостьи. В декабре-то мы с ими не свидимся. Так я чийчас казала про Бабьи каши… на всякий случай, как грится.

Ида вернулась ни с чем. Проход внутрь Красных казарм ужесточили. Дело проигрышное, коли уж ей не удалось. Ругала какого-то Свечкина, шампанское взял, пройдоха, а пустить не пустил. Вытащила из корзины с плетёной крышкой бутылку, увитую зелёной лентой, с надписью шампанское Mumm, ловко открыла и наполнила три быстро подставленных девушкой фужера. От бутылочного хлопка Агния окончательно проснулась – значит, снова не выгорело дело? Едва чокнувшись, пили молча, разве что Ида иногда громче пузырьков в фужере шипела: «Ну, Свечкин, Свечкин…» Пили, как пьют морс в жаркий день, быстрыми глотками. Обнадёжив, что найдёт выход, Ида виновато проводила ночных гостей.

Экипаж «соловья-разбойника» в одну резвую лошадку споро доставил их на Лаврентьевскую. Дома все спали, даже Манечка не дожидалась. Одна Тася места себе не находила. Напала с расспросами, но, увидев серую тень на лице Огонька и учуяв виноградный запах, и она отступила, закрывшись в своей комнате.

Встав в дверях верхней террасы, не зажигая света, Агния смотрела на звёзды Ковша небесного и думала, сколько трудных обстоятельств большого круга семьи и двух домов сблизили их, не открывших прежде друг в друге того единственного и ту единственную, кого иногда узнаёшь с первого взгляда в первом знакомстве. А сблизив и подведя вплотную, те же обстоятельства ясно указали на прекращение их одиночества, по крайней мере, ей.

Ночь и жизнь подсвечены фонарями, окнами и Млечным Путём. Вот и Луна выскочила. Он в узилище. Там нет крыши, и он видит те же звёзды, что и она, Алиот и Дубхе – великое небо Твоё, Господи.

Помогай ему Бог! И пусть будет у него женщина, какая молится за него вечерами – за каждого человека кто-то должен молиться. Пусть вымолит, пусть спасёт. Пускай даже он останется с ней, с той. Но пусть будет жив. Выговорившись в темноту террасы, она без сил перебралась к себе в спальню и прекратила длинный день, сняв, наконец, форму сестры милосердия и мгновенно уснув.

И Москва спала, вся разом, изредка вспыхивая фарами или перемигиваясь квадратами окон. Москва погасила свечи, звёзды, дышала туманом и зашелестела мелким шепотливым дождиком. Москва видела сны и не знала, что в одном из её кварталов в толстостенном кирпичном каре под открытым небом заперто больше десятка тысяч её жителей, молодых мужчин, добровольно пришедших по зову власти, пригласившей на знакомство, да заточившей в плен.

Ртищев узнал об учёте офицеров из объявлений в газете. В воскресенье он поехал к своим на Ноеву дачу взять мундир. По дороге зашёл в зал для бритья и стрижки волос мастера Тютина, коротко постригся. Вечером объявился дома, где всегда ждут. Хорошо посидели с матерью и сёстрами, пили чай, поминали отца, надо будет просить кладбищенского сторожа оградку подправить – покосилась. Сёстры переживали: а не мобилизация ли то в Красную армию, объявленная под видом учёта? Заманят – и в поезда, на фронт. Разговаривали до полуночи, а на рассвете в понедельник, не простившись, он уехал – жаль будить. Поверх мундира нацепил плащ, чтобы по дороге не придрались бдительные граждане, неравнодушно дышащие пролетарии. До трамвая пешочком, в трамвае ехал сперва с тремя ранними пассажирами, потом – в полном вагоне, а выходил, уже проталкиваясь через висевших на подножке. Под конец пути нанял пролётку до самых стен Алексеевского училища. С собою портплед с флягой воды, спички, миска и ложка, выдвижной стаканчик, внутри золотистый, а поверх чернёный и «Кипарисовый ларец» Анненского, сборник стихов, зачитанный сёстрами, – на случай долгого сидения в хвостах учётного стола.