Книга Верхние и нижние, страница 121 – Галина Калинкина

Ещё через полчаса, уже в сумерках, неизвестно с какой стороны пришли сведения: входы в здание училища открыты не будут. Офицерам приказано коротать ночь на плацу. Учёт возобновится во вторник с восьми утра. Плац охраняется курсантами пехотных курсов, которым дан приказ стрелять при нарушении линии у ворот. Сведения казались настолько неправдоподобными, невозможными, что первые минуты никто не расходился, пытаясь понять, не шутка ли это, пытаясь расслышать опровержение, может, недослышал. Ртищев, как многие, решил: что-то не так понял, испорченный телефон человеческой речи просто напутал обстоятельства. Но увидев, что некоторые, посмышлёней, стали устраиваться на ночлег, ища во внутреннем дворе хоть какие-то удобные закутки, и он сосредоточился на сиюминутном. В нём проявилась вдруг та молодая здоровая злость, какую испытал в тех же стенах, будучи после присяги «козерогом», когда жутко хотелось домой, но дома нельзя было жаловаться. Тогда сказал себе: «Выдержу и буду лучшим». Сейчас он сказал себе: «Выдержу и не забуду им».

Ртищев стал вглядываться: что за толпа? В основном народ одет в штатское и, если не замечать особую выправку, так можно подумать, будто собрались тут учителя, присяжные поверенные, купцы-деляги, канцелярские чины, инженеры, страховые агенты, провизоры – да мало ли кто из гражданских лиц. А лица-то были военные. И артиллеристы тут, и знамёнщики, и военные музыканты, и бомбардиры, и телеграфисты. Определялись по форме, по выпушкам и значкам. Бывших «павлонов» угадывал по особой выправке и кичливому виду, бывших «атаманцев», наоборот, по небрежной, вихляющейся походке и лихо заломленному головному убору. Попались на глаза два генерала в гражданской одежде. Генералов тут знали в лицо, те прохаживались поодиночке, как павлины, с видом: ну я-то тут ненадолго. Встречались, кивали друг другу и разворачивались в разные стороны, держа руки за спиной, – место для проходки высвободилось, когда все рассредоточились и перестали напирать. Генералов никто не задирал. В сущности, занятие у заночевавших одно – скоротать время, поторопить утро. Кое-где слышались взволнованные разговоры, слово «мобилизация» сменилось на слово «плен». Кто-то сказал: «Конец тут один – расстрел». На него зашикали, хотя рядом другой шепоток слышался, будто высылать начнут, посадят на товарные платформы, и прощай, Рассея. А тому в ответ: «Вербовать станут, в ихнюю армию, в военспецы». А третий, бессонницею мучимый, застыдил предыдущих: «Господа-господа, экие вы фомы аквитанские, отпустят, вот проверят всех и всех утром отпустят».

В это «отпустят» вовсе не верилось. Внешне подчинились требованию власти, лица выражали готовность принять неизвестность. А если смерть? Как принять нежданную бессмысленную смерть в родном городе, почти дома, даже не на поле боя? И глаза, ищущие, вопрошающие глаза выдавали неуспокоенность, боязнь, страх, смятение, оскорблённое достоинство, уязвлённую таким скорым и негероическим путём гордость. И никого из знакомых лиц, даже из обслуги училища. Ни одного.

Правый дальний угол огородили под лазарет. Есть захворавшие, то ли от нервов, то ли из-за скученности. Как быстро военный человек обустраивается, словно поселяется в тех казармах навечно. Из отгороженного угла шли стоны, жар у больного. Две сестры милосердия с помощью караульных развернули складные носилки, собираясь стонущего нести к караулке. А местный доктор отправился на поиски какого-то Свечкина, кажется, коменданта. Чаще других повторялись слова: «каземат» и «арест».