Книга Верхние и нижние, страница 123 – Галина Калинкина

В чёрной ночи с мельтешившими у въездной арки тощенькими огнями училище казалось прежним, не отобранным, кондовым и стало как-то щемяще дорого, словно человек, ищущий твоей защиты, которого при тебе несправедливо обидели.

Строевой запев их четвёртой роты, орали во все глотки. В училище гордо рассказывали о выпускнике Собинове, нынче выступающем на сцене Большого театра. Вообще пели много: до завтрака за утренним чаем, перед обедом, на выходах в город, вечером перед отходом ко сну – молитвы строем. Любили «Бородино», «Из-за горы едут мазуры», «Из-за леса копий и мечей едет сотня казаков-усачей» и «Разбойников». Дежурный офицер командовал: «На молитву шапки долой!» – дружно и привычно заводили «Отче наш» и «Спаси, Господи, люди Твоя». Регентом хора училищной церкви состоял командир второй роты капитан Тулаев. На субботней вечерне – непременно песнь Богородицы «Величит душа моя Господа и возрадовася дух мой о Боге Спасе моем». А самыми первыми запевалами считался четвёртый взвод третьей роты – «шкалики». Вообще давно за всеми ротами закрепились негласные названия – «соколики», «голубчики», «крокодилы», «извозчики». Офицеры сквозь пальцы смотрели на состязательную игру, лишь напоминая училищный девиз: «Дисциплина – прежде всего!» Вот та самая дисциплина и отвращала: «Бежать, бежать отсюда при удобном случае», – эта мысль не отпускала Ртищева первые три месяца. А второй причиной непереносимости военного уклада стал целый рой начальников над ним, беспрерывно чего-то требовавших: правильно отдавать честь, бессмысленно шагать по плацу, заступать на очередное дневальство, недвижимо стоять в карауле, мгновенно просыпаться в пять сорок пять утра, засыпать по горну в десять вечера, отлично ездить верхом, делать два раза в неделю идеальные па на занятиях танцем и добиваться высоких результатов по Закону Божию; желавших подчинения, подчинения, подчинения. Католики Закон Божий не сдавали, строем ходили в свой костел. Магометане во время праздника Байрама днём ничего не ели, а вечером в столовой, всем другим на зависть, получали усиленный обед.

Над юнкером стояли отделенный, строевик-воспитатель, прапорщик, полуротный, «дядьки», господа старшие, унтер, фельдфебель, портупей-юнкер, старший портупей-юнкер, курсовой командир, инспектора классов, приходской священник и начальник училища с помощниками. Нужно уметь крутить шеей на триста шестьдесят градусов, опасаясь пропустить отдание чести однокашникам старшего курса или кому-то из офицеров. То и дело приходилось орать что есть духу: «Так точно, господин подполковник!», «Слушаю, господин полковник!», «Здравия желаю, ваше превосходительство!», «Рад стараться, ваше высокоблагородие!» Старались во всю грудь, так что окна классов и дортуаров, выходившие на плац, дрожали. Те церемонии его смешили, а муштра, цуканье, лишние дневальства и диктат раздражали. Неслось в голове: «Ведь пока целый год числился прикомандированным, на первом курсе, мог в любое время покинуть училище, в отличие от второго, когда оставить службу уже значило дезертировать. Так что же, почему не ушёл?..» Не было случая, чтобы обидели или задели его самолюбие господа старшие, инспектор класса или строевик-воспитатель, хотя слёзы у него кипели в глазах от несвободы. Но оставалось желание доказать отцу и матери, что он всё может перенести, если пожелает, что это испытание не он себе выбрал, а они – пусть видят: ему плохо. Каждое утро труба горниста будила «шпаков», которые вскакивали, не помня со сна своего имени, заправляли постель, готовились к утреннему осмотру, глотали горячий чай и спешили на занятия по математике или химии. А у преподавателя артиллерии на столе лежал штык от винтовки, и он часто, уставившись на штык и как бы с ним разговаривая, из-за любой ерундовой оплошности юнкера возмущался: «Абсолютное непонимание!» Одно такое утверждение заставляло юнкеров грызть науку артиллерию. И как бы учитель ни был строг, его всё равно любили, если знал свой предмет, если увлекал.