Книга Верхние и нижние, страница 125 – Галина Калинкина

— Как храм твой, выстоит? Зимой-то пострадал.

— Под самое Рождество Христово, м-да. У них в котельной авария. Они трубы перекрыли и ушли. А старосту нашего не уведомили.

— Кабы сообщили, с труб бы воду спустить. У меня ведь тоже как-то зимой прорыв случился, но тогда истопник разумный имелся.

— Так я-то под утро узнал, м-да, как пришёл к службе готовиться. А в храме-то сталактиты со сталагмитами. В лампадах масло застыло. Ржавая кашица на облачении престола, лёд под ногами – хоть катайся к аналою и обратно. Два киота повредились, разбухли, не запираются. Прокимен кое-как пропели, едва Евангелие отчитали, взялся за праздничную молитву – заходят горе-работники. Ремонтировать пришли. И прямо тотчас. Богомольцы мои зароптали. А те на них да со сквернословием, подрясниками обзывают, просвирками, юродивыми. Я взмолился Христу. Не дали докончить, разбили службу.

— Питекантропы.

— А труб в тот день так и не починили. Подумал я, подумал да свёз два киота и кое какие образа в Алексееву слободу. Там в тупике у храма Илии Пророка мастер один живёт.

— Лантратовых дом? Так то ж наши – староверы, а ты не наш.

— Кто сохранит, тот и наш – Божий. Нынче так. А того мастера мне хвалили. Он киоты живо поправит и складни подновит.

— Лантратов-старший? Запамятовал, как его бишь?

— Нет, старшой преставился. А то сын его – резчик знатный. Боюсь я за образа, как бы не явилися и за ними ко мне.

— Да-а… Кажется, будто рука человечества попала в ткацкий станок, а тот зажал её и проворачивает между своих шестерёнок. Как не сорваться, как верить?..

— Вера может истощиться, а истина не может быть утрачена.

— Молюсь, отече, о том, чтобы никогда, глядя на ужас ужасный, не прийти к мысли: «А есть ли Бог-то?» Никогда бы не свалиться в яму сомнения.

— Коли бы тайны существования Бога не было, мир оказался бы существенно примитивнее.

— Но как вынести невыносимое?

— Господь во всём участвует. Невыносимого нет. Большевиков перетерпеть надо, Максим Андреич. Оне сатаны, искушения расточают. Удержаться надо всякой душе от благ распределяемых, м-да. Примкнёшь – и вроде жизнь облегчилась, вот тебе уже и штиблеты выдали с кого-то или две воблы вместо одной в руки. Военного по званью повысят. Писателю санаторию дадут – пиши про нужды трудового народа. Артисту – главные роли и ангажемент на год. И всякий, от сатаны вкусивший, себя зауважает: вот он я каков – меня ценят, мне и апартаменты, и ангажемент. А потом в день и час раздававшие задаром с него спросят: что написал, что играл. Не то, братец, не то: ты про Бога играл, а надо про НеБога. И всё твоё с рождения накопленное, всё, чем жил, перевернут наоборот и заставят тебя поклоняться перевёрнутому: НеРождеству, НеКрещению, НеПасхе. Так-то, м-да.

— Э, да что говорить, каждый заплатит: и поддавшийся, и нет. Разве с меня не спросят?

— Вот на это я тебе, Максим Андреич, один сон расскажу.

— Не терзай, отече, избавь. Чужих снов не выношу и своих не рассказываю. Идти мне надо в учётный стол.

Но поп за мной увязался, и пока поднимались мы с ним вверх к Введенской горе, поведал-таки, что приснилось поразительное и невмещаемое в сознание видение. Сон из неисчезающих: вспомнить можно, а забыть нельзя.

Тем же днём вызван я в контору по учёту охотничьих ружей как бывший член клуба «Охотник и рыболов». Ситуацию прояснил, оружия не имею. Отпустили, взяв расписку. Возвращался домой пешком. Нарочно не брал ямщика, чтобы больше успеть повидать. Да и с ямщиками нынче мука, не сыскать – лошади дохнут, возчиков вербуют на стройки или мобилизуют в армию. Люди заметно похудели. Похоронные процессии часты, но полиняли. На дорогах выбоины, торцы растащены. Видел в проходном дворе рояль, разрубленный надвое. Вынести не сумели и хрясь топором для удобства. А может, просто делили пополам, горе-добытчики? По пути в сердце набрал столько горечи – думал, до дома не дойду. Образцы мрачных разговоров, матерщина, хмельная гармоника, в палисаднике распятая на кресте кошка, лживые лозунги, пьяные босоногие огольцы, злые очереди, полрояля, а главное, худые лица и встречные глаза – оглушительные глаза, как у той распятой кошки.