Книга Верхние и нижние, страница 126 – Галина Калинкина

Прошёл мимо фабрики, хоть глазком поглядеть, что там. Поднял воротник, а шляпу, наоборот, нахлобучил; мимо своей фабрики хожу, как вор и тать. Много не рассмотрел. Ворота зачем-то в жёлтый цвет выкрашены и все заляпаны листами объявлений. Но новости до моих ушей и так долетают.

Управляющий еле ноги унёс, телефонировал на днях, что в руководство поставлены невежественные люди, трудовая дисциплина пала, но установлена жёсткая партийная дисциплина. Оборотных средств нет, но взяты высокие обязательства, выполнение каких возложено на сознательность свободных рабочих. Заместо моих ста пятидесяти сортов ткани еле-еле производят четыре. Рабочие же большей частью заняты созывом ячеек, цеховых советов, кружков, прениями, товарищескими судами и выборами. Шестичасовой рабочий день постановили убавить до пяти часов, но в те пять не укладываются – работать им некогда.

А уже после отца Северина, после учётного стола столкнулся на Генеральной, запамятовал, как нынче прозывается, со Спасовым. Доктор выходил из здания реального училища, переделанного в советскую контору с непроизносимым названием Отдвсебюркомвоен, к ожидавшей его коляске с превосходной парой в одну масть. От Огонька слыхал, доктор перестал объявляться в госпитале, на повышение пошёл. Да и в истории с лефортовским позором его имя всплыло. Но от подробностей избавлен, нынче наши взяли моду всё скрывать от меня. Решил мимо пройти, да Спасов окликнул. Выглядит прежним образом: вальяжный, излучающий доверие, разве что северный взгляд пуще прежнего, должно, от усталости. Пересказывать ему весь разговор с попом не стал, нынче небезопасно и с самим собою делиться. Но пророческий сон попа пересказал. И тут же получил отрезвление. Ох и смеялся Спасов надо мной, ох и насмешничал. А я смотрел и будто другого доктора видел – опять нового, не того, что на фабрике у меня мужичков пользовал, не того, что песни с нами певал. Одни же песни пели, одним восходом восторгались, одной радугой?! Завёл он со мной разговор об издержках мировых перемен, об уничтожении контрреволюции, о коллективном будущем, о нравственном преуспевании общества, в которое, вот ей-богу, он так же не верит, как и в свою медицину. Однако убеждал меня, что колебаться преступно: мол, видно и без микроскопа, на какую сторону Истории вставать – на правильную. Откланялся я, скомкав, не вступая в спор. Пусть думает, что убедил. Но послевкусие от разговора осталось, будто непрожаренной свиной печёнки нажрался, с кровью. И вот что странно – доктор смеялся, а глаза его не оттаяли.

Жизнь назарянина Исуса, Спасителя, называет товарищ Егор устаревшим анекдотцем. Нет, Спасов не есть человек с фиктивной репутацией, не выскочка на красной пене. Мы с ним ещё в Ейске знались. Он тогда в профессию входил, бредил идеями спасения человека наукою, открытиями медицины, вечным бессмертием. Но бессмертием не религиозным, а естественным, физиологическим. И тут в Москве сколько лет он служил нашим домашним доктором, фабричным врачевателем, даже в приятелях состоял. И как же мог я проглядеть в нём то самое «беспокойство новатора», которое отличает представителей большевистского племени? Как мог не увидеть в нём спятившего реформатика-передельщика, что, по словам отца Северина, хотят солнце в мошонку затолкать? Разве что смешки да разговоры «Брось фабрику, уйди, эксплуататор, на покой» могу отнести к той тёмной стороне луны его личности, которой он ко мне изредка поворачивался. И вот на тебе – доктор Георгий Фёдорыч оказался товарищем Егором, приспешником большевиков, человеком-квипроквó, не последним участником лефортовского позора.