Книга Верхние и нижние, страница 176 – Галина Калинкина

Читает намеренно громко. Он думает, узаконенность зверства и истязательства оправдает его. Ошибается: нам спорить нельзя с неземным.

По всем церквям одинаковый луч косого света из-под купола – как свидетельство присутствия одного Бога.

Были пляжики, песочки, мостки… Пляжики, песочки. Теперь теснота, углы, ямы, вонь. Ушла моя растроганность миром. Мир заражён триумфами. В дни окончания земного притяжения какое послание оставлю разуверившимся?

В Ноевы дачи Ртищев добрался под вечер. Буквально на перекладных: трамвайная ветка, проложенная сюда до Переворота и исправно работавшая, ныне разобрана. В двух местах видел, как молодые люди – девушки и парни – с животным жизнелюбием таскают отрезки рельсов и камни, восстанавливают пути.

Дома – слёзы. Едва отплакав, сёстры закружили. У матери сердце прихватило, медленно опустилась в плюшевое кресло с кружевной накидкой под голову, едва улыбаясь, смотрела на дочерей и сына – нет ничего дороже, чем видеть дружными взрослых своих детей. Вещи собраны, ждали его возвращения и уже думали, не разбирать ли обратно, коли случится с ним что-то страшное. Но теперь дело решённое – в Финляндии их встретит дядя, матери старший брат.

Взять загодя билеты на Виндавском вокзале не удалось. Отправились сразу с вещами на Бутырский вокзал. Сумели купить три места в поезд до Витебского в Петербурге. Там уж останется полдня до Финляндии.

За время сборов, мотаний по городу, сидения в ожидальных залах и стояния в очередях многое меж ними четырьмя переговорено. Ртищев одобрял материно решение и отъезд сестёр, но сам на уговоры ехать не поддавался. Его не оставляла слабость, кружилась голова, мучила жажда. Казалось, за неделю в лефортовском безводии никогда теперь не отопьётся. Едва выбравшись из переполненного вагона, стоял под мутным окошком их купейного отсека и всматривался, как трут опухшие веки девочки, как страшно смотрит мать. Глаза её расширились, слово она видела не орущий, толкающийся перрон с застывшей фигурой сына, не отводящего от неё глаз, а переглядывала всю свою жизнь разом: с промелькнувшими картинками замужества, родов, похорон мужа, с картинками будущего, какое не узнаёт как своё. Паровозный гудок разорвал их прощание. И только отбывший поезд снял напряжение последних двух дней, оставив тревогу, – как доберутся его женщины.

Уходил с перрона медленно, на тяжёлых ногах, будто засыпая на ходу. Хотелось приткнуться в зале ожидания и поспать с полчаса. Он не помнил, где притулился, как, сколько проспал, но проснулся в больничной палате на семь коек.

Заглянувшая пожилая санитарка приветливо, как старому знакомому, кивнула:

— Здравствуй, батюшка, выспался?

От санитарки и узнал, что поступил в заразный барак Сафаринской амбулатории на Троицкой дороге. Привезли его неделю назад с Бутырского вокзала. Бредил, горел жаром, брюшной тиф у него.

— Ишь, желтушный какой.

Сильно болела голова, в висках – молоточки, в затылке – колики и холод. Снова спал. Проснулся от шума. Выносили помершего соседа у окна, неловко задели вещи и разбили выпавшее зеркало. Странное нарушение приметы: сперва смерть, потом зеркало. Значит, ещё одной смерти быть. Подобрал осколок у своей койки – в отражении жёлтое исхудалое лицо подростка. Начался приступ лихорадки, снова впал в забытьё. Ещё два дня ему не разрешали вставать.