Книга Верхние и нижние, страница 178 – Галина Калинкина

На Лаврентьевскую, 12, пришёл в разгар светового дня и в недоумении бродил, как по музею во время смены выставки. На Малом дворе чужие развили бурную деятельность: разобрана горелая конюшня, на открытый воздух вынесена мебель первого этажа, грибовская библиотека грузится на подводу. Дали адрес: Большевистская площадь, дом один. Мимо Большого дома шёл, как бежал, стараясь не увидеть плохого, – будто дома вслед вопиют, будто это он их предал и оставил на незнакомцев. Но и на быстром ходу приметил отсутствие знакомого дворника, в курдонёре дым коромыслом: не поймёшь, съезжают или въезжают. Бритоголовые детишки бегают стайкой.

Дом номер один на площади отыскал, а это храм Введенский. Ртищев стоял, ничего не понимая. Куда дальше? А в храме та же возня, мраморные плиты из подклета таскают в грузовик. Окна в доме священника отворены, идёт собрание, слышен голос докладчика: установление интернационализма есть первоначальная задача всякого трудового элемента.

Едва войдя в полумрак притвора, налетел на Жёлудя и впервые ему обрадовался. Тот в мешковатом пиджаке тащил на выход ворох барахла. Показалось, Жёлудь жутко напуган внезапной встречей, аж поджилки затряслись. Он резко приподнял плечи, словно обмокшая от пота одежда отделилась от тела и остекленела. Так бывает, между телом и сырой тканью промчится зябкий ветерок. Жёлудь будто враз похудел, скукожился внутри футляра, а все его волглые одежды надавили сверху, как осыпающаяся земля в могильной яме. Вышли на свет. Рта не раскрыв, ничего не объясняя, пятился, пятился и на рысях скрылся с церковного двора, роняя тряпьё. Да, Протас Иваныч сильно потерял в облике: на затылке – какая-то мездра заместо волос и толстые складки кожи выше шеи, которые при ходьбе собирались в ракушечную впадину, а потом вдруг раскрывались рыбьими губами, гримасничая. Бывают такие мерзкие типы, что даже в жалком состоянии не вызывают сочувствия.

Отвлёк шофёр грузовика, окликнув из кабины: «Жильцов ищешь, товарищ? Так их кого куда. Не найдёшь». Дрожь в ногах – как предуведомление о страшном: что же с ними со всеми случилось? Исчезли люди, как не бывшие. Но он-то точно знал, что они существовали, вот и коробка марципана в руках – на именины. Ртищев объяснил: ищу девушку, светловолосую, худенькую, на ромашку похожа. Шофёр спрыгнул с подножки, твёрдо ступив на землю, как для серьёзного разговора:

— Разбилась твоя девушка… Дней на пять ты опоздал, угу.

— Не может… Шутите…

— Рази шутю?

— А не путаете?

— Могёт, и путаю.

— А где захоронили? Где все?!

— Почём мне знать… Вот чего от них тут осталося, угу.

И, вытащив из внутреннего кармана носовой платок, достал из него тряпичную зайчиху, благоразумно умолчав о гончарном круге, припрятанном в кабине, и спелёнутом, как младенец, приборе из вишнёвого дерева с резными вензелями. Про прибор, оставленный на хорах, ему сказали, будто тот умеет погоду предсказывать. Шофёр не поверил, конечно, но за красоту и завитушки, выведенные умелым резчиком, взял.

Протянул зайчиху:

— Хотел дочке снестить, вот и подобрал… В смену работаю, как раз ноныче меняют… Дочке хотел. Но раз твоя-то родня… нехай, бери, угу.

Крохотная зайчиха в красном платье и цветастом переднике поверх, обтрёпанная и полинялая, брошенная, утерянная, оказавшаяся в чужих руках, как неопровержимое доказательство слов о смерти своей хозяйки уместилась в ладони Ртищева. У него закружилась голова, сердце захолонуло. Назад попятился.