Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
— Э-э, человек, ты чего, чего… Шофёр прислонил Ртищева к колесу грузовика. Как это нелепо и странно, среди солнечной благодати и строительной круговерти внезапно услышать известье о смерти. И мир почему-то не рухнул, не стал сумасшедшим и даже не вздрогнул. И слушал вполуха, как кто-то чужой всё говорил об ушедшей. Шофёр продолжал тормошить осевшего на землю человека, пока его самого не позвали грузить мрамор надгробных плит из подклета через откинутые борта кузова. Сидевший отдышался, отошёл. Солнце почернело, как через стёклышко при затмении, и с неба закатилось куда-то ему в сплетение нервов и там застряло. Опустели руки и ноги. Упрямо, как с последней надеждой, поднялся он, пересёк тропинку к дому священника и довольно бесцеремонно прервал оратора, окликнув того в открытое окно. Зайчиха обживалась в кармане ртищевского пиджака. — Чего тебе, товарищ? – спросил кучерявый лектор с вдохновенным лицом, высунув голову наружу. – Какие люди? Почём я знаю… Слушайте, не срывайте лекцию о благе граждан советской республики. Не добившись ясности, поплёлся обратно на Лаврентьевскую с Введенской горы, где прежде на склоне у церкви ласточек бумажных запускали. В доме номер двенадцать всё грибовское, всё о них нестерпимо напоминает – тянуло туда. Надо там кого-то прижать и потребовать сведения о бывших жильцах. На лице – спокойный ужас, в ушах – гудящий тон: «Дней на пять опоздал, дней на пять, угу-угу…» Считается, желать людям в их именины любви и радости – банально. Но что составляет счастье человека, счастье, за которым все гонятся? Не те ли самые банальности, простые чувства, проще некуда? Он всю дорогу в Яузскую слободу подбирал слова поздравления, представлял, как подарит коробочку сладостей – мелочь, невозможно редкую в теперешние дни. А дарить-то некому. Когда, спускаясь к Яузе, проходил мимо бывшего Народного театра, его окликнули из окон второго этажа. Через минуту в дверях служебного входа показался взволнованный Бушин. — Ртищев, дорогой, мне вас сам Господь послал! У меня премьерный спектакль, показы… А жена – в городской больнице… На Соколиной Горе. А тут похороны… И ещё ступор… Выводить её надо… А ведь премьерные спектакли через день… И жена с желтухой в инфекционной… На Соколиной Горе. А вы-то куда запропали?.. Сам Господь мне вас послал… Ртищев с убитым видом слушал и не противился, что его чуть не кружат, радостно обнимая. Он ждал – вот сейчас всё разъяснится, вот сейчас скажут: она жива. На слове «похороны» объявившаяся надежда рухнула, и снова больно ёкнуло в солнечном сплетении. — Идёмте, идёмте же за мной!.. — Я не хожу на премьеры. Бушин потащил Ртищева за руку через чёрный ход театра. Быть кому-то нужным сейчас – во спасение, потому как некуда дальше идти, разве что до Ноевых дач добраться, нет ли там телеграммы от матери. Но потом?.. — В больницу ничего не принимают, их там питают по-своему… А у меня – паёк. Я ей говорю, ешьте мой паёк. Она не ест. Конечно, для нас всех – это удар. Но надо же жить, вы согласны? — Согласен жить. — Я вот сейчас вам чаю с брусничным листом сделаю. Поклонница доставила. У меня спектакли, а тут… Ставлю пьесу о притеснении женщин в буржуазном обществе. Они поднимались всё выше по лестнице, с Ртищевым раскланялись двое спускавшихся в камзолах и париках, и это удивило – всюду революционные постановки, оперы нищих, мистерии-буфф, сатаны ликующие, а тут восемнадцатый век. По дороге Бушин не без гордости хвастал: здесь репетиционный зал нашего ТХУПа – Театра художественного просветительства народа, – гримёрка женская, красный уголок, а вот мой закуток, наш с женою… |