Книга Верхние и нижние, страница 184 – Галина Калинкина

Внимание зрителей второго ряда перешло со сцены на первый ряд: здесь, кажется, что-то поинтереснее пьесы. Но вдруг во втором ряду вскочил долговязый парень и принялся громко звать билетёршу, чтобы вывела этих буржуев отсюдова. Парня освистали. Актёры остановились, следя глазами за старушкой-билетёршей, пробиравшейся в партер.

Человек с тростью сорвался с места и кинулся вон из зала, через плечо бросив презрительно: «Турка захваченная». Женщина и паренёк остались сидеть. Потом брюнетка спохватилась и потащила паренька за собою, догоняя мужчину: «Рабочая власть тебя поправит!»

Фисгармония затянула свою органную печаль, каждый раз меланхолично вступая при смене картины. Актёры наконец продолжили игру, с опаской глядя на три пустых кресла в первом ряду – не вернулись бы.

Картонное облачко с соколом, подчиняясь невидимым рычагам проржавевшей закулисной машинерии и медленно вращаясь вокруг своей оси, снова повернулось к комнате на хорах.

— Куда же вы пропали от нас, Олег Львович? Зачем? – Агния спросила с такой тоскою, будто его присутствие в страшные дни могло изменить события происходившего.

Ртищев прочувствовал ту мысль в её интонации:

— Знаете, Агния Максимовна, судьба часто отлучает кого-то, кто случайно мог бы повлиять на обстоятельства. Обездвиживает, насильно держит в бездействии. Вероятно, со мною так и вышло. Проводил своих и слёг. Прямо с вокзала попал в лесной изолятор на Троицкой дороге. Похоже, заразился ещё в Красных казармах. И как другим не передал свою болезнь, ведь сразу из Лефортова тогда к вам пришёл, помните?

— А я ухаживала за тифозными и холерными, и ничего. Господь будто, готовит меня для других испытаний. Почему вы улыбаетесь?

— Я печально улыбаюсь. Слышал те же слова от одного офицера, хоть и юного годами. «Я спал рядом с тифозным и не заразился. Бог даст мне иное испытание».

— Папу схоронили в мои именины. Он на колокольне продрог. А к нам в женский угол спускаться ни в какую не желал. На верхотуре ветра жгучие, ночи в каменных стенах зябкие. Простудился. Плеврит, пневмония. В три дня угас. Я просила Бога: «Не зови к себе папку, не призывай, погоди». Но доктора сказали, организм истощён, донельзя расшатан. Он сдался, исчез, окончательно отлучился. Была возле его койки до холодеющей руки.

— Милая вы моя, как мне оправдаться перед вами?

— А знаете, почему даже старый человек перед смертью вспоминает маму, будто ребёнок? Потому что близость Господа чувствует, родовую связь. В родах и в смерти человек ближе всего к тому миру, откуда пришёл.

— Надо жить дальше. Что бы ни было, а жить надо.

— Жить дальше?.. После «несчастья» как будто прекратилась смена времён года. Словно осень как пришла октябрём 1917-го, так и стоит в дверях с миной дворника в красной повязке.

— Говорят, людям летом легче живётся. Надо жить.

— А мы даже лета не заметили. Лето было обещано. Яблочный Спас. Молоденький век – тысячелетье в придачу. Знаете, с нами ведь прежде ни разу так не бывало: август как будто последний назначен, а мир всё продолжается. Истекают августовские дни, и все говорят: «Надо жить дальше…» А как, как жить?

— Манечка с вами, Глеб… Как-нибудь всё устроится.

Агния засмеялась, но так коротко, что непонятно, не всхлипнула ли.

— Нету ни Мани, ни Глеба. Исчезли, не простившись.