Книга Верхние и нижние, страница 186 – Галина Калинкина

— Но в вас и обывательского мало. Вы чрезвычайно независимый.

— По-другому невозможно жить. Но в герои не гожусь.

— Как я устала от окружающего героического! Вы заметили, последний год мы только и сравниваем: раньше и теперь, старый мир – новый мир. Нелюбимые слова у меня стали: теперь и новый. Теперь, теперь, теперь… – Агния стукнула кулачком по коленке. – Надоело! И вот в этом новом героическом мире распалась семья Грибовых. Жила такая семья, и нету… Разорили грибницу.

— Я любил счастье вашего дома. Но всему нужно начало. И мы снова в начале.

— Начало? Но ведь только прошлое имеет значение.

— Почему?

— Потому что всё становится прошлым, разве нет? Какой акт идёт, Олег Львович? Отчего-то засыпаю после вашего чаю…

— Спите. Я побуду здесь.

— Не уйдёте?

— Не уйду.

Дневник отлучившегося

Наскоком к Богу не приходят, медленно и постепенно. Что не познал на земле? Разве что небо Твоё. Никогда я не причислял себя к «голубой крови» или созерцателям-бездельникам, много трудился, работал ради созидания, строил. Так почему же вокруг меня всё рушится?

Пусть жил неверно. Пусть ошибался. Пусть не стоял за своё. Пусть они забирали, а я не отнимал – экий чудак, скажут, не поднял ружья, не подался в защитники поругаемого Отечества. Но я просил жизнь не лишать меня достоинства, оставить мне совесть, не сделаться мне предателем.

Пусть моим оправданием окажется непереносимость насилия.

Пусть моим оправданием станут ошибки в пользу человечности.

Пусть моим оправданием будет наивная вера в ожидание чуда.

Относительно нас сообщаю тебе, моя драгоценность: окончательно распрощались мы. Проводили наших «законников» с «барабанщиками» и «наследников». Не решались – не решались, а тут жизнь подтолкнула к решению. Все ждали окончательного ужаса – и вот он настал. Бывает так, что и тьма высвечивает правду положения. Уехали, уехали. «Ну, хушь детишков вывезут, и то легчее», – как говорит мой бывший дворник. За внуков наших с тобой спокоен.

Иная жизнь, и некого окликнуть.

Первыми простились «барабанщики»: перепугавшись и едва освободившись, убыли вон. За ними подались «законники», зять-правовед после лефортовского позора всё разом понял о нынешнем местном законе беззакония. «Наследники» сорвались в один день, добыв билеты, с ними Макрина напросилась. Уехали, забрав с собой тётку, конечной точкой наметив Рим, но сперва пробиваясь в гетманский Харьков. Молитвами, не иначе, пробились. Из Харькова прислали почтово-телеграфный бланк на старый адрес. Бывший дворник передал мальчишке своему, велел снести на новую расквартировку Грибовых. Дошла к нам хорошая весть, Евлампия сумела вывести рябиновские ликвидные активы из Харьковского Земельного банка. Случайно повстречалась в банковской конторе с Толстым, он с семьёю оказался в том же городе по дороге в Константинополь. Повидались, бегло вспомнив времена постановки кузминских «Венецианских безумцев». Что же, дай Бог, доберутся кто до Рима, кто до Константинополя, кто до Харбина и не будут там бедствовать. В Риме у Евлампии прежде «застряли» две картины прерафаэлитов, Илюша говорит, жуть каких денег стоят, полотна европейского значения. Сумеют ли вернуть и продать – вопрос.

И «кукольники», должно быть, уедут, хотя за театр держатся, что создавали в Народном доме на Введенской горе «до несчастья» и водили туда на бесплатные постановки рабочих со своей же, грибовской, фабрики – просвещать Шекспиром и Мольером. «Кукольники» сидят на чемоданах и вот-вот вслед за Лещовыми и Хлебовыми отправятся за границу, но держит их наивная вера – что не военные, что не за что их тронуть, что актёрство – мирное занятие. Театр – ТХУП в Рабочем дворце – бросить им жаль.