Книга Верхние и нижние, страница 81 – Галина Калинкина

Август ликующий, несущий новую жизнь. Молодой век. И улицы по-новому суетливы. И Москва разукрасилась флагами. Красна Москва не одним кумачом, но и зреющей калиной, багряным боярышником, гроздьями рябиновой крови, кленовым листом цвета фалунской меди.

А в грибовском доме во второй год правления большевистского синедриона новой красоты не видят и удручены. Взгляды подёрнуты пеленой непонимания, и чёрные одежды никто снимать не спешит. Отец и дочка изо всех сил стараются принять всеобщий подъём, но обмануться не получается. Грибову страшна собственная ужасающая безошибочность, с какою изначально разгадал подлог красной идеи. И как не разгадать? То тут, то там случай вопиющей несправедливости, пропажа знакомого, изъятие ценностей, отъём имущества, огульные обвинения, которые не дают закрыть глаза и заткнуть уши, обрушивают слабую веру в новое счастье. Люди пропадают, как вещи. Одним красным цветом, бодрым лозунгом, оптимистичным транспарантом, залихватской речовкой не перекрыть ощущения лжи, подделки и преступления. Им, Грибовым, мало азарта, слепой веры в фантастический коммунизм, им недостаточно обещаний светлой жизни – им правду подавай. Им, чтобы поверить в большевиков, нужно что-то более весомое и убедительное, чем лозунг «Власть народу!» Потому нет между дочкой и отцом противоречий, не сговариваясь, оба стали разделять настоящее и прошлое, установив границу: «новое счастье» и «до несчастья». Но с похожей ужасающей безошибочностью угадывал Грибов и причины перевеса красной идеи: он видел их в бездарном управлении «старым миром» людьми возвысившимися – «верхними», в потере доверия к ним остальных – «нижних».

Грибница, слегка порушенная, вытканная из тысячи тонюсеньких ниточек, не видимых глазу, сплетённых в многоярусную надстройку, оставалась единым организмом. В грибовской большой семье зрели разные настроения. Твёрдого решения, как быть дальше, нет ни у «наследников», ни у «кукольников», ни у «законников», ни у «барабанщиков»: кто-то на чемоданах сидит, кто-то прогадать боится, кто-то срываться не хочет, а кому-то любопытно чуть ли не самому попробовать встать в строй энтузиастов. Ждут ясности. Ждут, куда вывезет. Ждут решающего слова Максима Андреевича.

А Грибов молчит.

Домашним и ближнему кругу для последнего решения – ехать, драпать сломя голову от здешнего безумия – не хватало случая окончательного ужаса, после которого оставаться было бы невозможно. И случай тот наступил.

Дневник отлучившегося

Невероятные изменения нас постигли, Агния, драгоценность моя. Рухнули в иную жизнь. Ты бы нынешнего мира не узнала. Вся прежняя жизнь почила. «До несчастья» отмечали все титульные дни, нынче день прожит, и ладно. Сейчас вроде бы теплится светская жизнь (прежде непереносимая мною), но визиты отдавать перестали.

Введенскую хотят назвать Пролетарским Зверинцем, а Генеральную – Партизанской. И будут там проживать партизаны и партизанки. Один сплошной зверинец. Газеты поменялись – привычных не найти. Керосином теперь торгуют в аптеке. А лечебные порошки продают в афишной тумбе на улице. По правде говоря, лекарства кончились, аптеки хоть сейчас закрывай. При царе-кровопивце лекарства изобиловали, а при товарищах – нету. На Лучниковом кладбище тир открыли. Удобно, да? Пиф-паф и аллилуйя, аллилуйя.