Книга Верхние и нижние, страница 83 – Галина Калинкина

Настроение вокруг – огорчение от того, как февральское сияние свободы и ликование заметно спало с октября 1917-го. Да сдаётся мне, основная тлетвора впереди.

Пытаюсь принять, прочесть чужое. Язык жестов. Нет, не жесты немых – язык разговаривающих на расстоянии от тебя. Вот стоят два мужика напротив друг друга, размахивают руками, видно, спорят. Пока ещё можно стоять вдвоём-втроём. Ещё можно громко спорить. Ещё можно размахивать руками. До сроку. Так воспользуйтесь! Решите нерешённое. Вдруг вот те двое всё же согласятся не убивать, придут к миру. И Бог их послушает. Ради всего святого, скорее, скорее договоритесь. Иначе станем мы разделённым народом.

Говорят, скончался Кекушев. Как же?! Не знал. Пропал человек. Прискорбно. Отец Северин перестал меня вербовать в свою веру, сам находится в большом недоумении. Спасов вовсе запропал, в новое время болеть меньше не стали. Доктор обо мне не всё знает, впрочем, и я о нём не всё. Когда-то бродили у меня мысли, не назначить ли Спасова моим душеприказчиком. Но сомнение проскочило, а коли не уверен, так осади. Вот приписывал он мне синдром вины за твою, драгоценность моя, смерть, за продолжение войны от моих поставок обмундирования. Может, и вправду взваливал я на себя чужое. Но как же непростительно стыдно мне нынче за развал страны Думою, царскими министрами, провинциальным актёришкой Керенским, голоштанниками, подхватившими красное знамя ложных лозунгов и по недоумию пустившими кровь телу отечества, а по недомыслию – себе самим. Мне, купцу, мещанину крестьянского нестоличного рода, жаль дворянской России, что утопла.

Всё предыдущее унизилось. Жгуче стыдно за перевес варваров. Жизнь, кажется, проиграна вся.

Гороховым полем плелась Огонёк домой с полупустой корзиной. Свет дня уступал сумеркам. Перед Рубцовым мостом электрический столб высился, как засохший на корню подсолнух. Теперь таких «засушенных» столбов много, свету в них нету. Отстояла в ливерной за подсолнечным маслом. Ливером тут больше не торгуют, но торгуют маслом, горчичным порошком и содой. Три с четвертью часа прошли зря: масла не хватило, за три человека перед нею закончилось. Наслушалась криков: «Предупреждать загодя надо!» И сама раздосадована, но к крикам не присоединилась. В корзине лежали четыре куска земляничного мыла, кусок непилёного сахара, банка с чёрной ваксой и стельки сорок четвёртого размера. Кусок сахара взяла в сахарном хвосте бакалейной лавки, а мыло перехватила в сапожной мастерской, где висели яркие вывески «Боты – ремонт», «Калоши без шва». Там ей предложили ваксу и стельки: «Ох, пожалеете, барышня, коли счичас не возьмёте, скоро ничего не будет, вовсе ничего». Огонёк так и не смогла представить, как это – вовсе ничего. На всякий случай взяла жестяную баночку с усатым мужиком на крышке: усы выдающиеся, чёрные, видимо, цвет усов указывал на цвет содержимого – ваксы. Обрадовавшись мылу, и стельки взяла, хотя у сапожника имелись лишь сорок четвёртого размера, а у папки – сорок второй, у Илюши – сорок третий.

Три часа с четвертью в хвосте за маслом она не стояла, не сидела, она плавала по своим воспоминаниям о госпитале, о дачных Вишнях, о скачках. Пришёл на ум вчерашний разговор с Тасей о принуждении к любви. На историю Таси получалось смотреть лишь как на вопиющее и невозможное. Тогда как сама Тася утверждала, что любовь часто добывается принуждением. Откуда ей, такой молоденькой, знать. Но в твёрдом голосе слышалась большая уверенность, чем Огонёк ещё более ужасалась. Представляла себе, что отчим подруги так – через принуждение, насилие – заполучил и отношения с Тасиной матерью. К тому же многих женщин, униженных такой любовью, обстоятельства приводят к торговле собственным телом, безразличию к самой себе. И обе подумали об Иде, но тут же, перебивая друг друга, заспорили как будто с кем-то третьим о том, что нельзя, никак нельзя сравнивать Тасину мать в её добровольном подчинении Жёлудю и блудниц, нарочно выпячивающих прозвание «пропащая». И́ду ни одна из них никогда не видела, но нет-нет да слышали имя той женщины рядом с именами брата и отчима.