Книга Верхние и нижние, страница 91 – Галина Калинкина

Дома не хотелось ни с кем объясняться: ни с тёткой, ни с Тасей. Да, люди говорят глазами. Удержать бы в памяти отблеск фонарика в его зрачках, нечётко очерченную линию пересечения воды и земли, кромку песка, размытую водой. Память – вещь хрупкая, как развеянная пыль кочки. Память – вымысел и быль, метка прошлого счастья в испытании новым временем. Осевым временем. Раскольным. Разводящим.

Дневник отлучившегося

Дождя много. Но едва дождь сошёл, выкатывается солнце, и до вечера не спихнешь. Назавтра всё повторяется. Манечка рассказывает, Алёшка дурковатый про Пенелопу бубнил – шкуру, якобы, видел. Но его бубнёж не разобрать. Значения мы не придали, юродивому что только не померещится, да Манечка сама – известная похлёбка.

На суконной нашей фабрике саботаж. Очередной комитет замутил воду. Советики, комитетики… Отбельный цех и стригально-чесальный встали, крахмальня и красильня закрылись. Английский паровой турбогенератор повреждён, не ошибусь, если нарочно. Приказчиков и мастеров, учёных разбираться в челночных каретках, сновальнях, шлихтовальнях и станах размотки пряжи с початков, из управления выдавили. Учителя с наших курсов прядения и ткачества сами разбежались. И тут вышли делегаты с требованиями ультиматума. Никто не помнит, не хочет помнить, как всё начиналось, как создавалась кустарное производство вдовой нашей бабкой Натальей, которая всю семью свою поставила к станку. Всю родню в Москву призвала. Поначалу – ручной труд. Потом артель из земляков. После фабрика с наймом пришлых. Суконное товарищество «Грибов и сын» нами, Грибовыми, создавалось на основе общества, обществом решали, на чём прибыль делать не станем, если даже доходно, но противоречит вере. И вот уже мануфактура не наша, не грибовская, а ихняя, всехняя, ничья.

Хлебнув революционной браги, давние работники стали считать производство своим. И позабыли, что хозяин дал им место, сырьё, станки, орудия труда, обучил, наладил, реализовал продукт их деятельности, выплатил заработную плату, давал надбавку к празднику, наделял приданным, крестил детей. Скольких обучил по белой работать, по крашенине, искусству ткать миткаль, пёстрый тик и бязь… Нынче они на своём стоят – начинали вместе, а ты один в гору пошёл. Едва бузотёры почувствовали зависть к чужому доходу, так тут же встали на путь грабежа. От зависти – к возмущению, от возмущения – к восстанию и бунту. От отъёма – к делёжке, да поровну у них всё равно не выходит. Им и в голову не пришло, что хозяин мог из-под хуторского забора не их выдернуть, а дать другому пропащему место в городе на своём производстве, что не им мог выделить общежитие, не для них выстроить душевые, столовые, гимнастическую площадку, не им пригласить доктора и фельдшера, не им газеты выписать. Позабыли, как хозяин боролся за их трезвость, грамотность, гигиену и здоровье. Ведь даже сквернословить у нас зазорно считалось. Знамы мне фабрики других суконщиков, где рабочий день до двенадцати часов установлен, а у нас, на грибовской, мужикам по девять, бабам – по восемь часов с двумя перерывами по часу. Воскресный день свободный. И сам я в церкву шёл со своими цеховыми, одной толпою, не задаваясь, не кичась, не деля верхи и низы.

На чувстве маленького человека, что его обдирают богатеи, успешно сыграли юркие люди. И грошовое, пьяное возмущение, которое утром, проспавшись, могло уняться, подхвачено и приводит к саботажу со стачкой. Не убытки меня пугают. Не Илюшина растерянность. Не увиливание управляющего. Крах соборности – вот беда. Передельщики и в церкву фабричную заходить перестали, обряды наши оставили, о трезвости забыли. Прежде пьяного работника на двор сторож не пустит – штраф обоим, коли такое случится. Нынче пьют за станком. И грязно всюду, всюду заплёвано. В паковочном цеху пустая посуда по полу катается.