Книга Верхние и нижние, страница 94 – Галина Калинкина

— И нешто весь голый?

— Голый как есть. И телом розовый, пышный. И сиськи, как у бабы висят. А причиндалы фиговым листом прикрыты…

— Фиговым, энто как же?..

— Как у Макрины фикусы стоят, видала?

— Фикус и у нас самих имеется, у тятеньки… Та чё же тама на картинках?..

— Дурёпа ты, не картинки, а плакаты.

— Дальше давай!..

На лестнице пахнет прелым луком. Экономка наконец добирается до распахнутых железных дверей, ограждающих кухонное помещение с тремя плитами и печью от лестничной площадки. Не справившись с одышкой, берёт паузу, соображает, начать ли с выговора бесстыдницам или сдержаться от упрёков. Но её уже замечают, кухарка вскакивает с табурета, Манечка как сидела, так и сидит, едва обернулась на железные двери. На плите пар из кастрюли и от чугунной сковороды.

Опасаясь ссоры, экономка как бы отстранённо интересуется:

— На каком масле жаришь?

— На каком же, какое добыли… Деревянное. Наше-то лучше бывало, да теперика как… нету яво…

— Скажите спасибо, не на моторном, – встревает Манечка.

— Да-да, оливковое не самое плохое, – поспешно соглашается экономка, наладив беседу, продолжает: – Ох, как сложно стало, раньше думала, чего приготовить, теперь из чего. Меню совсем замучило.

— Меню вашу отменили! – авторитетно заявляет Манечка. – Говорят, карманы и простыни тоже отменили.

— Спать на голой перине? – изумляется Макрина Фелицатовна.

— Вообще без перин.

— На тюфяке?

— Без тюфяка. Без ничего! Долой буржуйские слабости. Вот жизнь пошла, устала удивляться я. У прачек праздник: стирать не надо, и гладить не надо, и крахмалить…

— Да как же?!

Экономка и кухарка недоумевают над словами горничной: стирать вообще не надо? Наконец экономка находится:

— Без работы оставляются прачки. Не дурно ли то?

— Себе бы такую работу взяли, – дерзит в ответ горничная. – Нет, тут другая жисть. Другая! Я раньше и не задумывалася, что можно задуматься думать про другую жисть. А тут всюду на заборах газеты расклеены, на домах картины прибиты. Нынче искусство на вулицы вышло, и в галерею ходить не надо.

— Так ты и не ходила.

— Зато завтрева в революционный музей иду. Квартиры зажиточных в доходном доме Пороховщикова отворили. Двери не запирают, и всякий зевака может глядеть.

— Какой кошмар, ужас! На что смотреть?

— Как там баре жили.

— Да тебе-то зачем? Ты в хорошем доме живёшь, видишь, как всё тут устроено…

— Э-э-э нет. А как у людей?.. Говорят, там и часы диковинные с музыкой, выходят парой барин с барышней и танцуют, и танцуют. И патефон с трубой, и шарманка фильму крутит прям в спальнях, и барометр погоду показывает.

— Барометр должен быть во всяком приличном доме… Однако, что же в революционном музее показывают?

— Как что? Я же толкую, квартиры Пороховщикова открыли… Вы чего?

Манечка искренне недоумевает от непонятливости экономки.

— А и с Власом нашим повидалась. Большой начальник стал. В этом… в крематории. Говорил со мною про поднимающую радость…

— А куда поднимает?

— На баррикады, на стройки!

На слове «стройка» у Макрины Фелицатовны портится настроение, сосёт под ложечкой. Обедать бы, а тут глупые разговоры. Но продолжает:

— А крематорий это что же?

— Кажись, больница такая, куда приходящие больные приходят.

— Это амбулаторий.

— Влас при печах – он в них толк знает. Сказывал Влас, всем – и вам, и Евлампии, на биржу труда вставать придётся.