Книга Верхние и нижние, страница 95 – Галина Калинкина

Горничная внимательно следит за реакцией на свои слова. Экономка поворачивается к той спиною, лицом к кухарке, пробующей бульон на соль.

— Голубушка, как же с обедом? Будет ли сегодня или до завтра ждать?

Кухарка обжигается, не успевая ответить. А Мане мало, она вперёд лезет:

— Слыхали про уплотнение?

Макрина Фелицатовна чувствует подвох и решает промолчать.

— Ага, уплотнять будут зажиточных. Вот к вам в комнаты чухну из Ухты подселят.

Достигнув результата – затрясшегося подбородка экономки, Маня хватается за поднос и улыбается миленьким ротиком с мелкими зубами.

— Ползите обратно в залу, через минуту-с будет-с обед, Макрина Фелицатна.

Экономка, поднимаясь наверх ступень за ступенью неразворотливой лестницы, твердила строки: «По мшистым, топким берегам чернели избы здесь и там, приют убогого чухонца; и лес, неведомый лучам в тумане спрятанного солнца, кругом шумел…» И вдруг остановилась, звякнув ключами: как же без карманов жить?

Тася Голофтеева скучает в своей комнатке, никому не отданной в её отсутствие и сохранившей убранство, как при ней. Вернувшись в дом Грибовых, она с лёгким чувством разложила свои вещи. Радовалась близости канареечного гомона. Радовалась ночным беседам под абажуром с ангелом в колеснице, днём Огонёк пропадает в госпитале. Радовалась ласковым взглядам Максима Андреевича и шуткам Ильи Максимовича. Вот бы ей такого отца и брата. Почему-то она не видела своей сестрою Агнию, хоть и любила её. Но зато видела себя на её месте, именно что дочерью и сестрою Грибовых-мужчин. Почти полтора года её мытарств, когда она проживала у Ртищевых, съезжала от них, сходилась и расходилась с Власом, ночуя в дешёвых меблированных комнатах Обозного переулка у Донского монастыря, возвращаясь снова к гостеприимным Ртищевым, доказали ей, что нигде ей не было так хорошо, как дома. Дома – это у Грибовых. Тут и люди свои, тут и своя округа, улицы её: Генеральная и Лаврентьевская, с присвоенными новыми, но никак не запоминающимися названиями. Ртищевы, давшие временный приют, – светлые люди, но всё же чужие, не свои. А тут свои. Тут не попрекнувшие её резким уходом, долгим отсутствием и взбалмошностью. Ту взбалмошность, болезненную, невротическую, она за собой знает. И мама не умела справляться, терпя и жалея, виноватясь, будто в ней, в самой матери, есть вина за предательский полиомиелит, перекроивший жизнь дитяти.

Огонёк не попрекает за прошлое, ругает лишь за нынешнюю удручённость, погружённость в себя, дразня её: «Тася – мрачная душа». В их ночных задушевных беседах Тася о себе говорит: «Хорошо, что мама не видит меня бездомной. Но хуже, коли она увидала бы меня потерявшей себя. А оставаясь в своём дому с отчимом, я бы себя так и ощутила, до того бы непременно дошло, причём без моего согласия». И умалчивает перед Огоньком, что без согласия вышло и с Власом, что было больно, обидно и горько. А Влас изумлялся: чего же хотела, притащившись с Ноевых дач в Мещанскую слободу, в комнаты при банях? Не того ли и хотела? Непонятно ему. Сложная девка. Горела вся, а теперь ревёт на полу, вцепившись в резной подзор покрывала. И он даже искренне пожалел: ехала же в такую даль, расплатиться с ней полагается, отблагодарить. Ну он и отблагодарил, как мог. После трёх встреч всё у них расстроилось, сошёл интерес на нет. В четвёртый раз она сама назначила ему свидание в том же Обозном переулке у Донского монастыря, где он, видимо, служил, потому как оговорился однажды о печах, дровах и котлах. Хотела встречи на людях, чтобы разговор не свёлся к удушливой борьбе в мятых простынях. Ей необходимо было прояснить: время ли, революционное, горячее, нервное отвлекает или так всего его занимает другая женщина. И как он к ней самой, Тасе Голофтеевой, относится по правде, есть ли чего у них впереди. Но все эти вопросы она и задать ему не успела. Влас явился не один, на задворках монастыря остались поджидать его два весёлых товарища в красных косынках. А Тасе он напрямую сказал, что прежде зарился на её состояние, потом мстил кому-то – она не разобрала кому, потом забавлялся и, наконец, пожалел. Но во времена Больших Перемен, когда и состояния, и до́ма, и наследства у неё не осталось, ему не до возни с хромоногой – он честно заявляет. Жить ему надо на полную, его жисть нонеча началася, его, Власа Асинкина. А хромая его не догонит. Вон и товарищи заждались, кличут. Прощаться пора.