Книга Верхние и нижние, страница 92 – Галина Калинкина

На фабрике – разброд и шатание. Вроде и трезвые, а ходят, будто хмельные, – захмелевшие от перспектив. Им же передельщики наобещали богатств задарма, домов, земель, да столько, что взгляд за горизонт уходит. «Земля – крестьянам!», «Власть народу!» А сдюжат? Чего раньше в свои руки не брали?

Мы вот, фабриканты, – нынче известные не только на Москве, а прежде-то из ейских крепостных крестьян вышли. Предки наши в Ейском отделе обосновались в услужении у дворянского рода Тоховых. Так выкупились же, в мещане выбились, гильдию получили, в купцы записались. Прежде на земле возились, а после трудолюбием, молитвой и упрямством в люди вышли. А фарфорозаводчика Кузнецова предок из удельных крестьян тоже выкупился, копеечку сколотив в капитал.

Кто им мешает? Выбивайтеся сами, не за чужой счёт. Обида во мне говорит. Ведь многое старался улучшить – теперь на моих глазах ухудшают. До нелепого доходит – моечные на фабрике закрыли; советскому работнику гигиена не нужна? Мы вентиляцию устанавливали, комнаты отдыха задумали. За техникой безопасности начальники цехов строго следили, управляющий цеховых наущал. У нас калечных или случаев ранения за все годы раз-два и обчёлся. Дело моё строилось на тех же семи правилах, что и у других староверских купцов: уважай власть, будь честен и правдив, оберегай право частной собственности, люби подневольного человека, будь верен своему делу, живи по средствам, будь целеустремлен.

Прежде со мной на фабрике каждый поздороваться спешил, на глаза попасться, о делах расспросить. На «ты» обращались, как в старообрядчестве принято. Ведь одному я – кум, другому – крёстный, у третьего – в посажёных отцах на свадьбе. Был я им заимодавцем, а не ростовщиком. Сколько выдал, столько и спросил, без процентов. А некоторые из старых работников, на фабрике у меня трудясь, сколачивали капитал да мне же и приносили на хранение до поры, чтоб с банком не связываться. А в нужное время – к женитьбе сына, к постройке дома – забирали свою наличность из общей кассы в целости и сохранности. Факт ведь? Факт, было. Нынче отворачиваются и доброго здравия желать перестали. Улицу переходят, чтоб глазами не встретиться. А некоторые смотрят так злобно, искоса, словно прицеливаются.

Большевики чем народ купили? Не лозунгами, не законами, а емелиной болезнью, выявив её бациллу у каждого к ним примкнувшего. Предложили получить благополучие дуриком, дармовщиной, пенкоснимательством, нахрапом. Не путём мучительного труда, длительного созидания, а путём перераспределения благ. Немедленного. Кто ж откажется причаститься благам буржуйской жизни, вроде бы ненавистной в целом, но такой желанной для себя самого? И каждый обманувшийся имеет мыслишку: кабы я ходил в тех буржуях, в хозяевах фабрички, мануфактурки, синдикатика, да пущай хоть артельки войлочно-валяльной, так не пошёл бы в революцию. Но даже не успевает на лету перехватить контрреволюционную мыслишку. Думать ему не дают. Думать нельзя. Думать запрещено. Думать ему недосуг – он революцию делает. Думать ему некогда, а иногда и нечем.

До их реформ, «до несчастья», до времён Великого Хамства страна в год более пяти миллионов пудов пряжи производила. И ввозила в половину того иностранной шерсти, выгодно торгуя, делая значительные обороты. Нынче с материалом и средствами хронические перебои. Торговля сбита, обрушена. До смешного: каустической соды не сыскать, пищевой тоже, перекиси натрия также. Перебои поставок с деревень суровья и всякой небелёной пряжи. Запасных частей для станков нету. Кислотные, отжимные и хлорные машины простаивают. Беление ткани ни жгутом, ни врасправку не соделать. Лампочек в цехах нехватка, ни слабых, в шестнадцать свечей, нет в продаже, ни мощных электродуговых фонарей, в сто тридцать свеч, не сыщешь.