Книга Тигриный лог, страница 208 – Юлия Чеснокова

— Шуга, ты должен избавиться от самомнения. Чем ты на уроках слушаешь? — укорила я его.

— Нормально я слушаю! Все братья равны, мы все не должны друг перед другом выделываться — и я не выделываюсь, заметь, при ком-либо — мы все заботимся об общине, а не о себе. Но ты представь, живём мы тут такие, экологически чистые, невинные, прекрасные, почти ниндзя, всё умеем, всё можем, мудрые, как бабуины. Как можно при этом думать, что мы равны с кем-то там, внизу, не из монастыря? Жалкими греховодниками и блудодеями с подножья Каясан!

— Шуга, — сунула я ему тарелку, чтобы не стоял без дела. — Никакой гордыни тут! Самоотречение — вот что нужно.

— Да шучу я, — засмеялся он, послушно принявшись помогать. — А с этим самоотречением трёхнуться впору. Ну как можно совершенно избавиться от собственных желаний и хотелок? Я пытаюсь, правда. Но нельзя же из мыслей, привыкших формулировать предложения через "хочу", искоренить это слово? Это как разучиться думать совсем, только при этом я всё-таки должен вроде как умнеть, а не тупеть.

— А вот если ты будешь думать отстраненно, а не о себе, то и слова "хочу" не будет, — посоветовала я. Мне кажется, что у Лео именно так и выходит. Уверена, когда он молчит, весь в тишине, то в его голове не плавает таких банальностей, как "что бы покушать?", "чем я займусь вечером?", "ох уж этот новый набор адептов — совсем желторотые придурки!".

— Думать отстраненно? Ну ты загибаешь, — ушел в себя Юнги, видимо, ища нечто подобное. Абстрактное. Но долго не выдержал. — Нет, ну ты представь. Вот смотришь на картину — пейзаж, натюрморт, портрет. Конкретика. Как бы видна идея художника, ясен предмет изображения и адекватно понимаешь, что он хотел изобразить то, что нарисовал, пусть даже не идеально это удалось. А теперь вспомни каляканье этих… которые не академисты. Пикассо, Дали, ну, упоротые дядьки, в общем. Они уж точно думали отвлеченно. Как думали — так и рисовали. Но это ж психоз. Я понимаю, что от гениальности до безумия один шаг, но в этих случаях они эту грань перешагнули семимильным шагом. Я бы не хотел полететь следом, да и коноплю мастер Ли тут не выращивает, чтоб так мозги промыло.

— Да я же не говорю, что нужно думать вообще о чем-то неестественном и несуществующем…

— А как тогда? — заодно уже что-то сунул в рот Шуга с рабочего стола и зажевал.

— Всего лишь не о себе! О других. О братьях и их тревогах. А они будут думать о тебе.

— Ага, дождёшься, — взъерепенено замер Сахарный с раздутыми едой щеками, тыкнув в меня глазами. — Сплю и вижу, как Сандо заботливо поправляет на мне одеялко, когда я его ночью сброшу.

— Сандо с обрыва?

— Одеялко с жопки.

— Что ты сразу в крайности? — вот умеет он привести довод, чтобы спор окончился абсурдом. — И вообще. Возьми и сделай всё, чтобы Сандо научился по-человечески ко всем относиться.

— А чего сразу я?!

— Да не только ты! Мы все постараемся… Ох, Шуга, ну почему мужчины такие непонятливые эгоисты?

— Мы? Да я… — обиделся, похоже, на это он. Но не глубоко, конечно, а как повод повозмущаться и подольше потоптаться на кухне. — Вот ради тебя я хоть что, потому что ты добрая и… И потому что я мальчик, ты девочка, я должен помогать более слабым, а не таким же, как я сам.

— Более слабая тебя вчера на спарринге на лопатки кинула, ничего? — с апломбом припомнила я. Товарищ улыбнулся. Мы за это после ужина и чаю выпили, подогретого сильнее обычного. Шикуем.