Книга После войны, страница 116 – Дарья Кузнецова

Моя хозяйка, вдовая старушка лет шестидесяти пяти, шлющая по письму в день в Приасский госпиталь единственному сыну, наконец-то поднялась с кровати. В непогоду её разбил артрит, принялось скакать давление и разыгралась сильная мигрень, так что я чуть ли не силой заставил охающую и причитающую женщину согласиться на постельный режим, клятвенно заверив, что с растопкой печи справлюсь, кашу сварить и самовар поставить сам умею, а гробить собственное здоровье ради законов гостеприимства не стоит.

Муж хозяйки, мужичок хороший, но бестолковый, умер ещё до революции по собственной глупости, провалившись по весне под лёд на реке, оставив вдову с двухлетним сыном на руках. Второго мужа так и не нашлось, детей — тоже. Зато вот единственного сына, майора-артиллериста, боги сберегли; рана была нетяжёлая, и к январю он уже обещался быть дома, да ещё привезти с собой молодую жену, которую где-то в городе успел завести.

В общем, всё это время я промаялся со скуки, потому что даже на двор выходить лишний раз не хотелось, что говорить о поисках блудной нежити? Да и невозможность различить что-то конкретное на расстоянии уже в сажень существенно осложнила бы процесс поисков. Благо, в доме обнаружилось несколько книг, забытых когда-то кем-то, остававшимся тут, точно как я, на постой. Опять же, пригодились книги уже упомянутого мной офицера из землянки. Доманский я знал неплохо (как и почти весь старший командный состав — всё-таки, язык врага), поэтому кое-как читать получалось; тем более, это были стихи известного доманского поэта прошлого века, творчество которого попадалось мне ранее (правда, в переводе) и оставило по себе положительное впечатление.

С ногами устроившись на большом сундуке у окна, заменявшем скамью, я помешивал в чашке ещё тёплый настой зверобоя, прекрасно компенсировавший отсутствие чая, читал книгу и периодически поглядывал на улицу, ленясь куда бы то ни было идти. Конечно, устаканившаяся погода намекала на необходимость продолжить поиски блудной нежити, однако время неуклонно двигалось к закату, за окном явственно схватывался мороз, и нежелание покидать уютную избу крепло с каждой минутой.

— Ох, старая я развалина стала, — проворчала хозяйка, скрипя половицами в направлении печи. — Наконец-то, боги дали, суставы эти проклятые ломить перестало. Это что ты такое читаешь, милок? — полюбопытствовала она, чем-то гремя и шурша.

— Стихи. Вам не понравится, они на доманском, — откликнулся я.

— Ой, да мне что доманский, что росский, что фарейский — я всё одно неграмотная, — рассмеялась она. В этот момент наш разговор прервал громкий стук в дверь. — Это ж кого принесла нелёгкая? Сиди, сиди, милок, я сама открою, пока ты ещё обуешься, эти безбожники уже дверь поломают. Да иду я, иду! — в голос крикнула она в сторону двери и торопливо засеменила в сени. — Здравы будьте, товарищи. А вы чьих будете?

— Чьих, бабка, холопы, а время холопское прошло! — раздался зычный молодецкий голос. — Да посторонись, старая, неровен час — зашибу!

— Да что ты разговариваешь? Говори, бабка, что пожрать есть! Жрать хочется, силы никакой нет.

— А дочка у тебя имеется? Али ещё лучше — внучка? — раздался третий голос.

— Да что вы, безбожники… куда! В избу-то куда! — причитала бабка. Я в растерянности опустил книгу, разглядывая, кого там принесла нелёгкая.