Книга Ведьмино зеркальце, страница 41 – Анна Дуплина

— Ты, Дар, не томи, сил нет больше слушать это.

Дан зло говорил, да только понимала Мира, что не на брата он злится. Вспоминать больно ему было, а где боль – там и злость рядом ходит, как сестра нелюбимая, а оттого и недобрая такая.

Развернулся Дар резко, глянул на брата младшего, на Миру, что руки в его ладонях грела, и вымолвил на одном дыхании:

— Сожгли люди Ждану. Не стали слушать никого. Отец с матерью с горя чуть руки на себя не наложили, а как поняли, что стряслось с дочкой любимой, так нас с Даном возненавидели. Как и народ деревенский, они не поверили нам – решили, что мы Ждану специально в лес отвели, чтобы сгинула она там, а сами подменыша на ее место привели.

Заледенела Мирослава от ужаса, ее охватившего. Не понимала, как народ таким упрямым отказался да как рука у них поднялась ребенка на костер отвести. Плохо Мире сделалось, слезы из глаз потекли против воли. Представила она, как страшно было девочке, когда отец с матерью отказались от нее да толпе безумной на расправу отдали. Никто не вступился, не смог Ждану защитить, одни братья у нее были – да и тех кара людская настигла.

Дар стиснул зубы да рассказ свой продолжил, от Миры взгляд тяжелый отводя:

— В лес нас с Даном отправили. Сказала мать, что примет нас обратно, только ежели мы Ждану домой вернем, да только как ей воротиться-то было, коль они сами ее на костре сожгли, даже кости хоронить не стали? В чем были мы, в том и выгнали нас из деревни. Палки да камни в спину кидали, отродьем бесовским называли, пока мы к чаще лесной шли, не понимая, за что с нами так. У самой кромки лесной обернулся я по глупости и на всю жизнь запомнил, как злость людей знакомых да родных поменяла. Не были те люди, что палками нас гнали, соседями больше: отныне по другую сторону от них мы оказались, а потому и не было у нас дороги иной, как в лес уйти.

Плакала Мирослава горько, пока Дара слушала. Сердце болело за них, за судьбы поломанные да за сестру их загубленную. Не понимала она, отчего люди так жестоки бывают, а потом брата да отца своих вспомнила: как батюшка велел Святославу на кусочки Миру изрубить за то, в чем не виновата она была. Вспомнила – и пуще прежнего расплакалась. Понимала она, что Дар ей пытался сказать историей своей страшной. Не примут Мирославу в деревне – или отец задуманное свершит, или люди за нечисть лесную примут, раз выжила она да в чаще лесной не сгинула. Не было пути назад у Мирославы так же, как у братьев не было, и как бы сердце ее глупое ни рвалось в деревню родную, а отныне дом ее – терем лесной.

— Как же вы выжили тут? – никак с тоской, что сердце ее рвала, не в силах справиться, спросила Мира. – Кто помог? Неужто нечисть лесная в беде не бросила?

— Это, Мира, уже другой рассказ будет, да только не сегодня. Ты устала и замерзла, пока в чаще блуждала. Отдыхать тебе стоит. А поведал я тебе о беде нашей, чтоб ты решение приняла: остаешься с нами жить аль не может душа твоя без деревни да родных?

Замолчал Дар, и тихо в тереме сделалось. Казалось, даже не дышит никто в ожидании ответа Мирославы.

— Не пойду я назад, – тихо всхлипывая, прошептала она. С трудом ей слова давались, да только пред глазами все картина костра полыхающего стояла, а сгорало в том огне не чучело масленичное, а ребенок невинный, на погибель родными отцом да матерью обреченный. – Здесь мой дом. А вы – братья мои.