Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети, страница 139 – Елена Бауэр

— Что еще там за угроза нависла? – возмутился рыжий: – Красная Армия разбила ваших хваленых царских офицеров. Если кто сунется, пожалеет!

Гуля улыбнулся, вспомнив, как тот когда-то пищал «дяденька, спасите, не берите греха на душу».

Милосердов с некоторым любопытством посмотрел на Елисеева.

— То есть вы приветствуете ужесточение классовой борьбы в сложное время?

— Я сказал, что я понимаю, зачем это делается. Но мне такие крайние меры безусловно не близки, и симпатий они у меня вызывать не могут. Когда я был мальчишкой, я искренне верил, что царский режим слишком жесток. Пережив февральскую и октябрьские революции, я уже не так в этом уверен. Возможно, отец не был так уж неправ, и если б Николай II применял такие же методы для расправ со всяким инакомыслием, Российская Империя существовала бы до сих пор.

— Как интересно! Выходит, Вы – монархист?

— Я не совсем то имел в виду.

— А что Вы имели в виду? Повторяю вопрос, Вы – монархист? Да или нет.

— Отнюдь. Я сознательно остался в Советской России. Хотел жить со своей страной. Делить с ней и трудности, и радости…

— Хорошо, запишем, что Вы не монархист, но с некоторых пор симпатизируете царскому строю, ностальгируете по нему и, как следствие, хотели бы его восстановления. Я правильно схватил суть?

— Антисоветская агитация, – добавил пожилой член тройки.

— Какая в сущности разница, что я Вам сейчас скажу? Даже если я спою Марсельезу или Тачанку, меня все равно поставят к стенке. Я знаю. Только ответьте мне на один вопрос – для чего же мы так мечтали о революции, чтобы угнетенный и угнетаемый классы просто поменялись местами?

— У нас тут не дискуссионный клуб. Чтобы построить новый мир, необходимо уничтожить пережитки старого, – устало заметил председатель. Вряд ли он сам верил в то, что говорил. Но власть, которая так рьяно боролась за освобождение рабочих и крестьян, сама никаких свобод давать им не собиралась. Мало ли, кто какие лозунги провозглашает.

Гуля видел, что устроенное представление раздражало чекиста. Смысл в этих разговорах, когда приговор известен? В глазах Милосердова не было жизни, лишь пепелище серо-зеленого цвета, как русская земля после гражданской войны. Он не верил в людей и не верил в жизнь. Он знал, что за ними тоже скоро придут.

— Ладно, Вы уже тут себе на «без права переписки» наговорили. Закругляемся. Подписывай, Криворогов, – председатель передал протокол старику, который заметно грустил. Не из-за того, что ему жалко было отправлять на смерть интеллигентного, симпатичного и, самое главное, невиновного доктора, а из-за тошноты, вызванной то ли запахом кислых щей, то ли вымышленными проклятиями бросившей его гулящей жены.

— Следующим мы шлепнем тебя, Криворогов, – раздраженно заметил голодный председатель, забыв на секунду о присутствии только что осужденного.

— За что, товарищ Милосердов?

— За эту аристократическую грусть в глазах! Откуда она у тебя? Ты же от сохи! – напрасно председатель пугал сослуживца, тот и без угроз Милосердова жил в постоянном страхе.

Рыжий подписал протокол, не заставляя себя поторапливать.

— Конвой! – позвал председатель.

— Обедаем? – спросил его рыжий: – Я на минуту в уборную.

Он вышел следом за Гулей.

— За себя не прошу. Но у меня здесь брат, спаси его! Ссылка, лагеря, только не расстрел! Помни, ты мне жизнью обязан! Пусть за всех Елисеевых я расплачусь, – шепотом потребовал Гуля от давнего знакомого.