Книга Отречение, страница 169 – Алиса Клима

— Ты уверена? – спросил Ларионов с досадой, чувствуя, как Вера немного замешкалась. – Я бы не хотел тяготить тебя.

— Вы меня ничуть не тяготите, – вспыхнула она.

— Я надеюсь. Тогда поедем снова с утра – до жары. У тебя прошли ножки? – улыбнулся он.

— Я вполне готова, прекратите относиться ко мне, как к ребенку! – бросила она небрежно, закатив глаза. – Вам нужны рисунки?

— Я бы оставил их себе, если ты не против. И ты неправа, – добавил он. – Я не отношусь к тебе, как к ребенку, хотя есть и такой соблазн.

Вера засмеялась и пошла в барак. Она была счастлива.

Ну и пусть, что он привязывает ее к себе. Как долго это продлится? Скоро он уедет навсегда, а ей еще четыре года жить в лагпункте.

Вера проглотила слезы. Разве можно теперь, когда все дорогое сердцу потеряно, жалеть о чем-либо? Именно теперь, казалось Вере, и надо дышать полной грудью. Но в одном Вера была уверена: она не позволит Ларионову приблизиться настолько, насколько он хотел. Им не суждено разделить жизнь, и она должна оставаться недосягаемой для него.

В этой попытке защитить свою душу от страданий Вера не замечала, как стала защищать свое тело. Словно нашлось оправдание, почему душа ее могла быть открыта для Ларионова, а тело недоступно. И в этом было отмщение.

Вера никак не могла заснуть той ночью и все ворочалась. Ее одолевали противоречивые мысли. Она улыбалась, вспоминая их разговор; потом внезапно замирала от тоски при мысли об этом бессознательно придуманном ею возмездии. Она не желала нарочно мучить Ларионова. Но своим запретом сближения обрекала его на мучения. Так за что же она наказывала его?

Вера не без отчаяния признавалась себе, что ее по-прежнему жгла боль от предательства Ларионова в том, двадцать седьмом году. Она до сих пор не могла вспоминать то время без слез. Он покинул ее навсегда, хотя знал, что она любила его. Не мог не знать! Значит, сам не любил. Можно ли было объяснить или описать ту боль, которая пронзала ее каждый раз от этой мысли? Но разве могла она винить и наказывать его за нелюбовь? Нет, не это было причиной непроходящей травмы.

Именно его исчезновение, безразличие к ее судьбе питали корни этой неизлечимой боли. Она не мучилась бы так, напиши он ей хоть небольшое письмо с просьбой забыть его, с объяснением изменившихся обстоятельств его жизни – о чем угодно! Даже если бы он сообщил ей о другой женщине, боль Веры была бы остра, но не так продолжительна и неизлечима. Она не могла исцелиться потому, что он уничтожил память о ней, словно соглашаясь с незначительностью их короткой связи. А ведь она полюбила его всей душой!

То не было влюбленностью капризной девочки в мужчину старше ее. Это была любовь одной души к другой. Она ощутила родство с ним с первой же минуты их знакомства, он захватил все ее воображение, стал средоточием всех ее юных надежд и центром абсолютного доверия. В нем она узнала все, что ей было дорого и желанно в человеке, в мужчине.

Алина Аркадьевна часто повторяла Вере, что она стала невольной жертвой обычного наваждения, свойственного подросткам. Но теперь, узнав Ларионова во второй раз, уже будучи взрослой, Вера поняла, что если это и было наваждение, то фатальное. Несмотря на запреты и дистанцию, которые она сама установила, а он принял, Вера, как и прежде, чувствовала родство с ним – необъяснимое, непреодолимое, словно вшитое в канву всей ее жизни. И мучилась от собственного непрощения его. Она пыталась отделить прошлое от настоящего, разумом сознавая бесплодность сожалений об ушедшем навсегда. Но всякий раз, когда она тянулась к Ларионову и радовалась их возникшей человеческой близости, этот предательский холодок непрощения возводил между ними стену, словно сердце ее неслось к нему сквозь пространство и было уже давно в его руках, а ноги все не шли…