Книга Благовест, страница 75 – Алиса Клима

За год физического, хоть и не тяжелого, труда Вера научилась справляться с работой, требовавшей усилий. На делянке бригадир ставил ее на подрубку сучков, и она выполняла восемьдесят процентов от нормы. Большинство более слабых и пожилых женщин не могли выполнить и пятидесяти. К этому прибавлялась туфта, и к концу дня Вера сдавала план на девяносто, а иногда и на сто двадцать процентов. Ларионов тщательно отслеживал учетные ведомости и изумлялся таким показателям, даже при условии, что четверть оставалось туфтой.

Там, где нормы мерились по времени, туфта вообще процветала. Заключенные использовали каждую минуту, чтобы не работать, и хватались за дело только при сигнале об «атасе», что означало приближение контролирующих лиц. Иногда за низкую производительность наказывали не только сниженным рационом, но и «собачником»^[31]. В других лагерях, где было более жестокое руководство, применялись пытки и наказания, которые порой заканчивались гибелью.

Бригадир на корчевании шутил:

— Туфту не гнать – Родину не любить!

Прочитать дополнительную информацию

По разумению бригадира, без туфты невозможно было выжить ни в одной отрасли. Либо нормы оказывались непосильными, либо люди немощными. В любом случае туфта была единственным способом синхронизации с оголтелой и некритичной государственной машиной планирования и контроля.

Вера, хоть и боялась зашлаковки речи, не смогла избежать ассимиляции, и к концу первого года уже виртуозно владела жаргоном. Вообще, уголовный жаргон историческими корнями уходил в уродливую сегрегационную политику императорской России. На зоне Веру и других зэков просвещал в этой области пожилой еврей, который при этом никак не брался оценивать ни национальную политику царского режима, ни саму «феню» и ее этимологию.

Лев Иванович Чмух (он же Лейба Абрамович Чмух) любил травить байки «за свою юность». На зоне он работал учетчиком, помогал администрации и, как говорила Клавка, «подмахивал и нашим и вашим», что означало, что он мог порой и стукануть «во имя жизни на земле», словами самого Чмуха. При каждом удобном случае он рассказывал слушателям историю из «той жизни». Байки свои Чмух приправлял любопытными историческими фактами, а может, как считал Кузьмич, виртуозной брехней.

Начинал Лев Иванович любую речь со слов:

— Как рассказывал покойный Адик,– видимо, на всякий случай снимая с себя всякую ответственность за сказанное,– самодержавие иехудов не жаловало. Гои^[32] никогда не любили евреев, как думал Адик, – иногда добавлял он. – Для еврея из местечка тюрьма что дом родной. Вот советская власть – самая справедливая власть, во имя жизни на земле, – сделала евреев равными гоям.

Кузьмич обычно фыркал и сплевывал в этот момент, а женщины хихикали.

— А вы с Адиком как познакомились? – подтрунивала Клавка. – Тоже с ним сидели до революции в царских острогах?

Лев Иванович неодобрительно тряс седыми, торчащими вокруг лысины пушистыми вихрами.

— Я старый и немощный человек. Многого не помню, – оправдывался хитрец. – А вы лезете, Клавдия, со своими глупыми расспросами вместо того, чтобы слушать умные вещи.

— Ну-ну, Моисей Иваныч, нахлобучь лапши, – ухмылялась Клавка.

— Так вот, евреев сажали, ссылали… И что вы думаете? Евреи смогли-таки отвертеться от фараона, чтобы не отвертеться от ищеек? Ха! Во имя жизни на земле евреи стали искать место под скупым, но желанным солнцем России. Вот вы думаете, что по фене тут ботаете да блатуете?^[33] А я вам скажу «битуй беофен», как говорил Адик. «Стой на шухере^[34], а ботай по фене», чтобы не спалили. Сочинили жаргон, чтобы жандармы не «прокнокали». Так что у нас тут – шарага, – засмеялся он.