Книга Младший брат, страница 55 – Салтанат Бодыкова

— Айнабек, прости меня, очнись, Айнабек.

Повторяя раз за разом имя брата, Канабек вдруг запнулся и посмотрел вверх. Мысль, пришедшая в голову, была безумна.

— Ты прости меня, родной, неправильно я все делал. Поэтому ты нашел себе другого брата, солдата, может, я его просто не видел.

Канабек продолжал говорить с ним ласково, будто с ребенком. Собрался было поднять брата на руки, но приглядевшись к нему, вздрогнул, показалось, что жизнь утекла из его некогда лучистых, а теперь помутневших глаз.

Канабек закричал страшно, его истошный крик поглотило темнеющее небо.

— Айнабек, брат мой родной, не уходи, прошу тебя, прости меня, — приговаривал он, раскачиваясь из стороны в сторону.

Он долго и беззвучно рыдал, припав к груди мертвого брата, не решаясь закрыть его глаза. Вдруг он безумным взглядом стал шарить по сторонам. Затем, задрав голову, сначала шепотом и постепенно возвышая голос, стал звать в пустоту.

— Эй ты, как там тебя, солдат, где ты, Батыр, ты здесь? Помоги, скажи моему брату, чтобы не умирал. Ты слышишь меня? Скажи что-нибудь. Мой брат тебя слышал, значит и я тебя услышу. Батыр, пожалуйста, передай брату, что я виноват перед ним, что я прошу у него прощения.

Он снова начал плакать, называя брата то своим именем, то именем его невидимого друга. Он всматривался в обожженное лицо брата, но признаков жизни оно не подавало.

Тогда с выражением безысходной решимости на лице, он взвалил тело брата на плечо, пнул лежащий на земле, окровавленный нож и зашагал в сторону аула.

Не отдам, не отдам, шуршали камешки под ногами. Не отдам, не отдам, ручейки пота заливали лицо. Не отдавай, не отдавай, капли крови пропитывали пиджак.

Едва показались первые строения, Канабек аккуратно уложил свою ношу на землю и стал выглядывать людей: никого. И куда все подевались?

Прижал ухо к груди брата, упрямо пытаясь уловить хоть малейшее сердцебиение. Где-то глубоко внутри себя он понимал, что душа брата покинула его тело, но поверить в это, означало для него, переступить за черту, уже, непоправимого.

Поэтому он сел, расставил раскрытые ладони перед собой, как перед молитвой, поднял воспаленные глаза к небу и заговорил, обращаясь к Тому. Единственному, кто мог помочь. Сначала медленно и размеренно, почти шепотом, затем все громче.

Слова молитвы перемежались просьбами, от себя лично. Затем совершил омовение руками и тусклым голосом добавил, глядя в худое, измождённое лицо брата.

— Верни его, прошу, хотя бы на один день, пусть отец увидит нас вместе, входящих в дом. Один день. Я успею все исправить…

И подперев двумя руками голову, он заплакал. И все же, еще не все потеряно. Пусть даже мертвого, он принесет брата в дом, объяснит все отцу, попросит прощения. Отец мудрый, он прожил трудную жизнь, он простит.

Да где же люди? Канабек встал, оглядываясь по сторонам.

Из-за угла саманного дома вынырнул кто-то, не разглядеть из-за сгущающейся темноты, кажется, это подросток, весело насвистывающий незатейливый мотив. Точно, это соседский мальчишка.

— Эй, парень, иди сюда, — с воодушевлением закричал Канабек, размахивая руками, — позови врача, быстрей.

Пацан остановился, непонимающе глядя на него и Канабек решив, что все дело в том, что он обратился к нему на казахском языке — может, он не понял его — следующие слова прокричал, уже, на русском.