Книга Дражайший плут, страница 93 – Элизабет Хойт

— Отец, вы сами прекрасно знаете, почему мне пришлось уносить ноги, — тихо, убийственным тоном возразил Тревельон. — За мою голову была назначена награда. Вы сами мне это сказали.

— Разве я велел тебе исчезать на целых десять лет?

— Вы писали, что мне тут слишком опасно. Что Фэйр все еще ищет меня. — В отличие от отца Джеймс говорил тихо, стараясь держать себя в руках. — Я посылал вам все деньги, что удавалось заработать.

— Ты вернулся калекой! — Жестокими были слова старшего Тревельона, но в них явственно слышалась боль. — Какой мне прок от калеки? Отвечай, мальчишка!

Феба не сумела сдержаться и ахнула. Она-то знала, как страдает Тревельон из-за своей немощной ноги. Как мог отец…

Стул Джеймса шаркнул по полу — его отодвинули от стола.

— Прекратите меня так называть! Я уже лет десять как не мальчишка. — Он вскочил, его кулак выскользнул, и Феба услышала быстро удаляющиеся шаги.

Рядом захныкала Долли, а под столом к ее коленям прижался Тоби, дрожа всем своим телом.

Фебе хотелось броситься за ним следом, как однажды Тревельон — за ней, когда она, поссорившись с Максимусом, в гневе выскочила из столовой. Но то было в ее родном доме, который Феба знала в мельчайших подробностях — что внутри, что снаружи.

Здесь же все было чужое — она только пыталась изучить тропинки и расстояния. Не может она побежать за Джеймсом, не может спросить, отчего же, бога ради, за его голову была назначена награда, не может его успокоить, или поспорить с ним, или, может, заняться любовью, потому что она слепая.

И останется такой навсегда.

Незадолго до рассвета Тревельон распахнул дверь спальни Фебы и, подняв свечу над головой, подошел к постели и целую долгую минуту просто смотрел на спящую девушку. Ее каштановые волосы разметались по подушке, словно спутанная шелковая пряжа, пухлые губы приоткрылись, ладонь устроилась под щекой.

Казалось, ей лет двенадцать, не больше.

А он негодяй и распутник — что еще скажешь? Только нельзя больше отрицать ту силу притяжения, которой она его искушает, силу естественную, как дыхание.

Гореть ему в аду! Но еще хуже то, что Тревельон знал: их время в Корнуолле неизбежно подойдет к концу. Похитителя найдут, и Уэйкфилд потребует сестру к себе. Им придется вернуться в Лондон.

Найдет ли он в себе силы уйти от Фебы, когда это произойдет?

Джеймс покачал головой. Он что, забыл, зачем пришел?

— Феба, — позвал он громко и осторожно погладил розовую щечку. — Проснитесь!

Она пошевелилась, пробормотав что-то во сне. Незрячие глаза орехового цвета открылись и уставились прямо на пламя свечи.

— Джеймс?

— Там у Джиневры началось, вот я и подумал, что вам, возможно, это интересно.

— О-о! — Феба села на постели, даже не догадываясь, какое впечатление на него производят ее округлые груди. — Есть у меня время, чтобы одеться?

Он заставил себя оторвать от нее взгляд.

— Да. Я подожду в коридоре.

Выйдя в коридор, Тревельон прислонился к стене возле двери, прислушиваясь к доносившимся из-за двери звукам: шорох у одежды, неясным словам и — время от времени — тихим восклицаниям. В этом доме он родился и вырос и никогда не мог даже помыслить, что уедет отсюда, до того момента двенадцать лет назад, когда все разлетелось вдребезги. Странно! Какой была бы его жизнь, не соверши он той роковой ошибки? Вероятно, остался бы в Корнуолле, не пошел в драгуны и не усвоил науку командовать людьми.