Книга Ковчег Иуды, страница 107 – Андреас Грубер

Они избивали патера Дорна жердями почти до смерти. Он не стонал и не жаловался. Невероятно — он смеялся! Рот его был искажён, глаза закатывались. Он хихикал и кудахтал, как безумный ребёнок. О, если бы он только кричал, если бы молил о пощаде!

Но смех патера Дорна лишь сильнее распалял толпу. В исступлённом восторге он поднял глаза к куполу, и даже когда жерди обрушивались на его спину, шею и голову, он продолжал улыбаться.

Когда он рухнул на пол, бабы перевернули его на спину, а мужчины продолжили молотить. Смех патера Дорна не смолкал. Откуда только в нём брались силы? Были ли эти муки его искуплением? Быть может, он даже был благодарен своим мучителям.

В последний раз он выгнулся всем телом. Лицо его было уже почти неузнаваемо — сплошная искажённая маска. Но в глазах таилось и нечто иное: бездонная печаль и страшное, почти немыслимое облегчение. У меня едва не разорвалось сердце.

Мужчины теснились вокруг него, как свиньи у корыта. Они заслоняли мне обзор. Я видел только, как взлетают вверх жерди и снова с силой опускаются. Не в силах дольше выносить это зрелище, я скорчился за колонной и закрыл лицо руками.

Я вздрогнул, когда шум внезапно усилился и по всей церкви прокатился яростный рёв. Мимо меня потянулись тёмные клубы. Дым! Я прижал край рясы ко рту, сдерживая кашель.

Когда я снова выглянул из-за колонны, у меня перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось. Господи, патер Дорн! Он висел высоко под куполом церкви — нагой, на верёвке, весь покрытый следами ран, нанесённых ему мужчинами.

Топот деревенских жителей, выбегавших мимо меня из церкви, вывел меня из оцепенения. В следующее мгновение я остался один. К тому времени пламя уже лизало потолок и добралось до ног патера. Его ноги дёрнулись!

Боже милосердный — он открыл глаза, распахнул веки так широко, что побелевшие глазные яблоки едва не выкатились наружу. Больше я ничего не увидел. Пламя сомкнулось над его головой.

Дым жёг мне глаза. Кашляя, я вскочил, бросился в свою каморку и запер дверь. Словно сам дьявол гнался за мной, я принялся писать в дневнике.

Теперь, когда прошло уже полчаса, остаются считаные минуты до того, как огонь доберётся до восточного крыла. Уже тогда, когда это святое место стало нечестивым, мне следовало понять, чем всё закончится.

Почему я всё ещё здесь? Мне давно пора было бежать. Но истина в том, что меня удерживало любопытство. Ах, если бы я только всё оставил позади — мне не пришлось бы видеть патера Дорна в его последний час.

Иуда тоже повесился — эта мысль не даёт мне покоя. Я не в силах думать ни о чём ином, кроме Иуды, который в безумии лишил себя жизни. Что побудило его предать Иисуса? Неужели и в него вселился дьявол?

Апостол Иуда никогда не обретёт прощения — так же, как не обретёт его и патер Дорн. Их судьба одинакова. Иуда был жалом в плоти Христовой, а патер — тернием в нашей безбожной церкви.

Весь Грайн-ам-Гебирге обратился в место безнадёжных и потерянных. Изменится ли это когда-нибудь? Поможет ли, если жители заколотят святилище Иуды? Или зло вновь и вновь будет находить лазейку в этот мир?

Достаточно ли того, что связь между патером Дорном и его отродьем разорвана? Умрёт ли оно так же, как умер он? Боюсь, я не смею на это надеяться. Я видел слишком многое, чтобы предаваться столь благочестивым упованиям.