Книга На переломе веков, страница 140 – Алексей Фирсов

Я проснулась рано, выпила чашку крепкого кофе и заперлась в кабинете.

Отодвинув в сторону хозяйственные книги, я достала из тайника нижнего ящика стола свои личные записи — те самые мемуары, которые начала писать еще в Тамбове. Моя память человека из двадцать первого века хранила колоссальный объем информации, но теперь мне предстояло ювелирно структурировать ее.

Я взяла стопку роскошной, плотной императорской бумаги, которую Наполеон велел мне извести, обмакнула перо в чернила и начала писать свой первый официальный «отчет».

Моя рука двигалась по бумаге легко и уверенно. Я писала ему о грядущей Прусской кампании. О Йене и Ауэрштедте. О том, как после разгрома пруссаков русская армия придет на помощь своим союзникам, и как они сойдутся в кровавой мясорубке при Прейсиш-Эйлау. Я расписывала грязь и снег той зимы, неуверенность маршалов и упрямство генерала Беннигсена. А затем — триумф Фридланда, который приведет к Тильзитскому миру.

Я писала, и легкая, торжествующая улыбка не покидала моего лица.

Бонапарт думал, что сделал меня своей рабыней, своим личным оракулом. Он не понимал главного: тот, кто владеет информацией, владеет миром. Отныне я буду дозировать это знание. Я буду кормить его гениальность и его гордыню, мягко подталкивая его именно к тем решениям, которые история уже зафиксировала и которые я ему укажу..

Наполеон Бонапарт сам передал мне ключи от своего разума. И теперь я собиралась сыграть на его амбициях самую виртуозную симфонию девятнадцатого века.

Глава 82. Эпидемия совести и общество графоманов

Сен-Жерменский особняк снова погрузился в осадное положение. Гвардейские медвежьи шапки и примкнутые штыки вновь замелькали за кованой решеткой ворот. Приказ Наполеона выполнялся с неукоснительной строгостью: никого не впускать, никого не выпускать. Мы оказались отрезаны от мира плотным кольцом императорской паранойи.

Впрочем, меня это ничуть не тяготило. Сидя в своем тихом кабинете, я методично и с огромным внутренним наслаждением переносила на бумагу судьбы Европы. Перо скрипело, выводя названия будущих полей сражений, пока я плела историческую паутину для великого корсиканца.

Идиллию разрушил внезапный, почти театральный шум за дверью. Створки распахнулись, и в кабинет буквально ввалилась Прасковья.

Она бросилась прямо ко мне, с размаху рухнула на колени и заголосила так, словно ее уже тащили на эшафот: — Барыня! Матушка Анна Николаевна! Прости меня, дуру грешную! Не вели казнить, вели слово молвить!

Я отложила перо, стараясь не капнуть чернилами на «Прусскую кампанию». — Встань, Прасковья. Что случилось? За суп пересоленный так не убиваются. — Меня шпионить заставили за тобой! — зарыдала экономка, размазывая слезы по пухлому лицу. — Ироды окаянные! Полиция! Схватили на рынке, в подвал отвели, грозились в тюрьму сгноить, если не буду каждый твой шаг докладывать!

Не успела она закончить свои причитания, как в дверях, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, появился Антуан — наш старший конюх. В руках он нервно теребил помятый картуз. — Мадам... — хрипло начал он, опуская глаза в пол. — Прасковья правду говорит. Ко мне тоже подходили. Люди в сером. Сказали, если не буду доносить, с кем вы тайно встречаетесь, моих сыновей заберут в солдаты... Простите меня, мадам. Я всё им рассказывал.