Книга В погоне за лунной альфой, страница 6 – Инесс Эшборн

— Я научу тебя, — сказал он просто.

Сольми замерла. Её пальцы, уже почти коснувшиеся его волос, повисли в миллиметре от седых корней. Воздух между ними стал горячим, как над раскалённой сковородой.

— Ты не понимаешь, — выдохнула она, отдёргивая руку. Сжала её в кулак, спрятала за спину — туда, где когти всё ещё не спешили убираться. — Если меня найдут здесь… если кто-то увидит нас вместе…

— Если они увидят нас вместе, — перебил Тэхён, не вставая с колена, — то увидят двоих. Не одного загнанного зверя. Выбор, Сольми. Твой отец всегда говорил, что одиночка умирает первым. Стая выживает. Даже стая из двоих.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что у неё нет права собирать стаю, что каждая её связь становится смертным приговором для того, кто к ней приближается. Что она проклята. Что ночью, когда луна полная, она просыпается в холодном поту с чужим воем в горле — воем матери, которую сожгли заживо, воем отца, чью голову враги носили на шесте три дня, прежде чем кто-то осмелился её отнять.

Но вместо этого она сказала:

— Встань. Не надо стоять на коленях. Это смущает.

Тэхён медленно поднялся. Его лицо было спокойным, но в уголках глаз — напряжение. Такое бывает у волков, которые загоняют добычу не ради убийства, а ради спасения.

— Хорошо. Не буду смущать. — Он отошёл на шаг, давая ей воздух. — Тогда предложу кое-что другое. Завтра утром я приду снова. И послезавтра. И после-послезавтра. Я буду сидеть вон за тем столиком у окна — он кивнул на самый дальний угол, откуда видна и дверь, и улица, и море, — заказывать американо и штрудель. И ждать, пока ты сама решишь мне поверить.

— Долго же ты будешь ждать, — усмехнулась она, но усмешка вышла кривой. Слишком много правды в этих глазах. Слишком много надежды, от которой болели зубы.

— Я ждал тебя три года. Подожду ещё три. И ещё тридцать, если потребуется. — Он взял со стойки свою чашку — уже почти пустую — и залпом допил остатки холодного кофе. — Кстати. Твоя соль. Ты сказала, что кладёшь мускатный орех, но я чувствую в штруделе ещё что-то. Секретный ингредиент?

Сольми замерла. Никто — ни один человек, ни один волк из тех, кто заходил в её кафе — никогда не замечал, что она добавляет в тесто капли валерьяны и сушёной лаванды. Мамин рецепт. С ней они пекли в последнее утро перед смертью.

— Ничего секретного, — соврала она. — Обычная корица.

— Врёшь, — он улыбнулся, и в этой улыбке — мягкой, почти невесомой — вдруг проступило что-то мальчишеское. Тот самый седой щенок, который тянул руки к хлебу с мёдом. — Но я узнаю. Обязательно узнаю.

Он поставил пустую чашку на стойку, достал из кармана несколько купюр — больше, чем стоила его еда — и положил рядом с грязной посудой.

— До завтра, пекарь.

— До завтра, — ответила она, хотя не собиралась ему ничего обещать.

Дверь звякнула. Тэхён вышел на набережную, и солнечный свет на миг ослепил стёкла кафе. Сольми осталась одна — в тишине, нарушаемой только шипением пара из кофемашины и криками чаек.

Она посмотрела на деньги. Потом на пустую чашку. Потом — на свою левую руку, где когти наконец втянулись обратно, оставив на фартуке маленькие прорехи.

— Чёрт, — выдохнула она, сама не зная, что именно имеет в виду.

Через минуту она уже месила тесто для вечерней партии булочек с солёной карамелью. Руки двигались сами — старый рефлекс, успокаивающий, как молитва. Но мысли вертелись вокруг одного: его запах на стуле, его колени на полу её кафе, его слова о стае из двоих.