Книга В погоне за лунной альфой, страница 8 – Инесс Эшборн

К пяти утра в кафе пахло так, что даже бродячий серебристый кот пришёл к порогу и сел, глядя в окно голодными золотыми глазами. Сольми налила ему блюдечко сливок. Кот не стал пить — просто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то древнее, беспокоящее.

«Приглядись к нему», — прошептал внутренний голос.

Она пригляделась. Шерсть кота отливала серебром, хотя была обычной, дворовой. И глаза — золотые, с вертикальным зрачком — светились в предрассветных сумерках как два маленьких солнца. Оборотень? В Пусане хватало своих, но этот пах… никак. Вообще никак. Будто его не существовало.

— Шёл бы ты отсюда, — тихо сказала Сольми. — У меня и без тебя проблем хватает.

Кот моргнул. Один раз. Медленно. И исчез — бесшумно, будто растаял в тумане, который выползал из-за скал.

Она перекрестилась по старой человеческой привычке, которую подцепила в первом городе побега. Помогало редко, но иногда — когда страх становился слишком густым — она хваталась за любые обереги.

В 6:47 дверь звякнула.

Он вошёл не один.

Следом за Тэхёном в кафе скользнула девушка — маленькая, гибкая, с короткими пепельными волосами и внимательными глазами, которые осмотрели помещение за секунду: окна, пути отхода, стойку, руки Сольми. Свои руки девушка держала в карманах куртки, но Сольми знала — под тканью прячутся когти. Оборотень. Свой. Или чужой — пока непонятно.

— Не пугайся, — сказал Тэхён, перехватив её взгляд. — Это Мина. Моя правая рука. И она не враг.

— Я сама решу, кто мне враг, — ответила Сольми, не двинувшись с места. Ладонь легла на край стойки — туда, где под деревом был спрятан нож.

Мина улыбнулась — открыто, почти по-детски, но в уголках её глаз застыло что-то жёсткое. Такие улыбки бывают у зверей, которые слишком долго выживали в стае и помнят цену доверия.

— Тэхён говорил, что ты красивая. Не договаривал, — сказала она, садясь на табурет. — Тесто у тебя пахнет так, что хочется плакать. Дашь кусочек?

Это было неожиданно. Сольми замешкалась на секунду, потом отрезала край свежего хлеба — тот самый, с ночной фиалкой — и протянула на тарелке. Мина взяла, понюхала, и её глаза вдруг стали влажными. Она откусила маленький кусочек. Прожевала. Сглотнула.

— Мамин рецепт, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Моя мама добавляла полынь. А твоя — фиалку. Разные горы, одна боль.

Сольми почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди — назло страху, назло привычке осторожничать. Она посмотрела на Тэхёна. Тот стоял у окна, не мешая, не вмешиваясь, просто наблюдая — и в его взгляде было столько терпеливой нежности, что у неё перехватило дыхание.

— Ладно, — сказала Сольми, голосом чуть хриплым от бессонницы и слёз. — Садитесь оба. Расскажете, что вам нужно на самом деле. И если я услышу хоть одну ложь, вы оба вылетите вон быстрее, чем чайка ныряет за рыбой. Поняли?

Мина кивнула, дожёвывая хлеб. Тэхён медленно улыбнулся — той улыбкой, от которой у Сольми подкашивались колени.

— Понял, пекарь, — сказал он.

И сел напротив. Напротив неё, напротив судьбы, напротив всего, что она так долго прятала за слоёным тестом и утренним паром. Дверь за его спиной закрылась. Море шумело. А где-то в городе, поднимаясь из подземелий, клан Пэк затачивал когти.

— Рассказывайте, — сказала Сольми, скрещивая руки на груди. Спина прямая, подбородок вздёрнут — поза, которая когда-то принадлежала дочери альфы, а теперь стала броней сироты. — Только сразу предупреждаю: я выросла в стае. Я учую ложь быстрее, чем сгоревшее масло.