Книга В тени королевы, страница 214 – Элизабет Фримантл

Сейчас он не отвечает, и это наводит на мысль, что письмо все-таки было.

— Я беспокоюсь о тебе, – говорит он. – Ты совсем не ешь.

Неправда, ем – ровно столько, чтобы мне не запрещали видеться с сыном.

— Ем, – отвечаю я тихо, опустив глаза и думая о ломтях хлеба, припрятанных в спальне. Это единственное, что я могу вкушать, не наполняясь грехом.

— Слишком мало, – отвечает он и начинает ходить взад-вперед по комнате. – Послушай, я не позволяю оставлять сына у тебя только для того, чтобы ты ела. Не хочу, чтобы ты заморила себя голодом.

Наверное, и правда не хочет. Однако на это я тоже не отвечаю.

Еще некоторое время мы сидим в молчании, а потом он говорит:

— От королевы ответа не было.

Значит, она меня не прощает. Конечно, и никогда не простит. Но у дяди Джона на лице написано: он боится сам попасть в опалу, если королева решит, что он не сумел склонить меня к покаянию. Неудивительно: перед ним сидит живой пример того, что бывает с теми, кто разозлил монархиню.

— Напиши Хертфорду, – говорит он. – Только один раз. Я позабочусь, чтобы письмо дошло. – Голос его немного смягчается. Он указывает мне на стол у окна, с бумагой и чернилами. – Пиши, я оставлю тебя одну.

Выглядываю в окно. Там по парку гуляет олень, а вдалеке серебряным шиллингом блестит озеро. Думаю о сестре – где-то она сейчас? Потом о муже, который теперь у матери. Герцогиня всегда меня терпеть не могла. Как там мой драгоценный Бош? Бегает сейчас по коридорам Хэнворта – коридорам из моего прошлого; а над ним незримо витает милая тень Джуно… Но вообразить себе Боша в этом месте у меня не получается, не удается представить его и в жестких руках герцогини. Я начинаю писать. Хоть и казалось, что я растеряла все слова, теперь они льются из-под пера легко и свободно:

Немалую радость, дражайший мой супруг, доставило мне известие о том, что вы в добром здравии. Молю Бога даровать вам силы и верю, Он исполнит мою молитву. В это горестное время, когда мы с вами прискорбно разлучены, нет для нас большего утешения, чем спрашивать, слышать и узнавать друг о друге. В последнее время я недомогала, но сейчас, благодарение Богу, здорова и покойна. Тоскую о вас, как, знаю, и вы обо мне, и беспрестанно вспоминаю то время, когда мы с нашими милыми сыновьями были заключены в Тауэре…

Я достаю платок и вытираю слезы, чтобы они не капали на страницу. Ни к чему ему знать, что я плачу.

Целый год миновал, а город только начинает оправляться от чумы. На улицах по-прежнему толпы чумазых сирот: тянут к прохожим сложенные лодочкой ладони в надежде, что какая-нибудь добрая душа бросит им монетку или кусок хлеба. В Чипсайде все еще закрыта добрая половина лавок: ни ювелиров, ни торговцев сукном теперь не сыщешь. Умер купец, у которого Левина покупала краски, – чума унесла всю семью; умер торговец пергаментом, и вдова тщетно пытается восстановить его дело. Но рынок в Смитфилде снова процветает, пусть там и не видно многих знакомых лиц.

Левина останавливается у рыбного лотка, оглядывает богатый ассортимент товара, разложенного на козлах, выбирает пару штук жирной серебристой форели, коробку устриц, и еще просит продавца бросить ей в корзину пару пригоршней мелкой сельди. Отсчитав монеты, передает их продавцу, говорит, чтобы сдачу оставил себе, и переходит к лотку с птицей. Обычно провизию в дом закупает служанка, но сегодня Левина хочет приготовить что-нибудь особенное – для Георга, который возвращается домой.