Книга В тени королевы, страница 58 – Элизабет Фримантл

— К сожалению, – вставляет Георг, – Маркус в самое ближайшее время должен уехать в Брюгге. Его дед – мой отец – серьезно болен. – Он снова крестится и складывает руки на коленях. Левина, не поднимая глаз, теребит четки на поясе. – Скорее всего, ехать к отцу придется нам всем.

— В Брюгге… – медленно повторяет Берн, словно мысленно ищет этот город на карте, а затем одобрительно кивает, и Левина благодарит Бога, что Брюгге сейчас под властью католического императора. – Очень жаль слышать, что ваш батюшка не в добром здравии, – добавляет он без всякой искренности, – и все же, уверен, вы найдете способ держать епископа au courant^[29]. – Снова эта тошнотворная лживая улыбочка. Берн допивает эль и встает, шелестя сутаной. – Епископ Боннер едва ли обрадуется, если вы покинете его приход. Истинно верные христиане сейчас редкость.

Левина не сомневается, что расслышала в этих льстивых словах сарказм, и спрашивает себя: возможно, Боннер хочет проверить не только веру Кэрратов, но и их веру? Угроза инфлюэнцы отступает перед иной угрозой, куда более зловещей. Она знает, Кэрраты – реформаты; что, если Берн нанес такой же визит и им? Очень может быть. И им предложил следить за Теерлинками – почему бы нет?

Тем временем Берн идет к дверям, и, рявкнув своему спутнику: «Поторапливайся!», вместе с ним выходит на улицу.

Левина поворачивается к Георгу. Тот смотрит на нее так, словно ждет какого-то решения; однако она молча опускает голову и, не глядя на него, начинает собирать посуду.

Георг хватает ее за запястье.

— Оставь слуге! В конце концов, за это мы ему платим.

«За это я ему плачу», – хочет она ответить, но удерживается.

— Все еще хочешь остаться? – спрашивает Георг, теперь без всякой мягкости.

— Сейчас мы просто не можем уехать. Наш отъезд возбудит подозрения.

— Если бы ты не… – Он умолкает и закрывает лицо руками. Жест отчаяния отдается болью у нее в сердце. – Если бы не настояла на том, чтобы отсылать в Женеву все эти бумаги и рисунки, мы бы не попали под подозрение! – почти шепотом договаривает он.

Ей хочется закричать на него, напомнить, что и он сторонник новой веры, упрекнуть в трусости, но Левина сдерживает себя. Нет смысла кричать на мужа. Он любит ее, предан своей вере – просто напуган. Как странно: он, мужчина и стражник по профессии, боится сильнее жены.

— Я люблю тебя, Георг! – шепчет она.

Он не отвечает; и в первый раз Левина спрашивает себя, что станет с ними, если его любовь к ней иссякнет? От этой мысли в сердце словно распахивается черная дыра.

— И что теперь делать с Маркусом?

— Не знаю, Георг.

— Видимо, надо, чтобы он продолжал ухаживать за девушкой.

— Мы ведь можем что-то сообщать Берну. Что-нибудь совершенно невинное, просто чтобы потянуть время. А потом, может быть…

Но она не знает, что потом. Не знает, как обезопасить сына.

Распахивается дверь; словно услышав свое имя, в дом влетает Маркус. Челюсти сжаты то ли от гнева, то ли от горя; пробормотав приветствие, он проносится мимо родителей и хочет бежать к себе наверх, однако отец останавливает его, положив руку на плечо.

— Маркус, что такое?

В ответ тот просто трясет головой. Левина видит: он боится разрыдаться, если скажет хоть слово. Сына она знает, как себя – знает все изгибы его души; ей вспоминается, как малышом, упав и разбив коленку, он так же прикусывал дрожащую губу и тряс головой, изо всех сил стараясь не разреветься. Левина знает: в такие моменты лучше не бросаться к нему с утешениями. Но Георг уже взял сына за плечи.