Книга В тени королевы, страница 61 – Элизабет Фримантл

Джейн Дормер тихо что-то напевает себе под нос. Мы с Джуно нашиваем на пару рукавов для парадного платья маленькие позолоченные диски: скучная работа! Королева спит в кресле, скособочившись на одну сторону. Никто больше не верит, что она беременна, но вслух об этом решается говорить только Фридесвида Стерли. Говорят, они с королевой с детства друг друга знают, так что только Фридесвиде хватает смелости высказывать ей в лицо, что думает. Все прочие, даже Сьюзен Кларенсьё, только поддакивают. Однако королева в самом деле нездорова: живот у нее вздулся, словно барабан, и, похоже, болит, судя по тому, как она дергается и шипит на нас всякий раз, когда мы ее одеваем. Все мы слышим, как ее рвет по утрам, а потом нам приходится убирать желтые лужицы желчи.

Песенка Джейн Дормер подходит к концу; королева беспокойно ворочается в кресле, шумно вздыхает и вдруг резко выпрямляется, распахнув глаза. Джуно с усмешкой подталкивает меня локтем; я сжимаю губы, подавляя смешок. Левина – она сидит чуть поодаль от нас, а у ног растянулся ее пес – зарисовывает эту сцену. Подняв брови, она бросает взгляд в нашу сторону. Maman нет рядом, но я очень рада, что есть хотя бы Левина: ее присутствие успокаивает, ободряет и помогает сдерживаться.

— Бог ты мой! – восклицает королева с мечтательной улыбкой, словно еще в полусне. – Так поют ангелы!

Быть может, она вообразила, что умерла и предстала перед Создателем. Но в следующий миг ее улыбка меркнет, сама она как-то разом стареет и сникает, словно все горести мира легли ей на плечи.

— Кале!.. – говорит она, приложив руку ко лбу. – Когда я умру и бальзамировщик извлечет мое сердце, то увидит, что два горя свели меня в могилу – Филипп и Кале!

Фридесвида Стерли, что шьет по другую сторону от кресла королевы, переглядывается со Сьюзен Кларенсьё. Обе едва сдерживают тревогу. Верно, в последнее время королева слишком много говорит о смерти.

— Кале! Кале! Кале! – хрипло кричит Незабудка, раскачиваясь у себя на жердочке.

Джейн Дормер предлагает королеве чашку поссета^[31], бормоча слова утешения:

— Не тревожьтесь, ваше величество, не мучьте себя! Вы и оглянуться не успеете, как ваш муж вернется домой! Ваш малыш исцелит от всех горестей…

Королева кладет ладонь на живот; на губах мелькает и гаснет улыбка. Этот воображаемый младенец – ее единственная отрада. Она делает несколько глотков из чашки, шепчет что-то Джейн Дормер, и та снова начинает петь – а королева опять погружается в сон.

В какое мрачное место превратился дворец в эти последние месяцы! После возвращения короля с войны в прошлом году королева погрузилась в пучину отчаяния. Дело в том, что его сопровождала любовница, герцогиня Лотарингская. Разумеется, никто женщину так не называл, но кем она ему приходится, было сразу ясно – стоило взглянуть, как он на нее облизывался, словно собака на кость! Не помогало делу и то, что герцогиня была писаной красавицей. Если бы поставить их бок о бок и показать человеку, не знающему, кто из двоих королева – несомненно, за королеву он принял бы герцогиню, статную, с гордой осанкой и роскошными украшениями; а королеву, исхудалую, сгорбленную, с унылой вытянутой физиономией, счел бы простой служанкой.

Так или иначе, несколько месяцев назад герцогиня покинула двор, а за ней и король вновь уехал на войну – и увез с собой, кажется, всех молодых людей до единого. Остались только старые развалины вроде кардинала, что кое-как ковыляет по дворцу, припадая на больную ногу. Не с кем потанцевать – хотя, впрочем, и танцев у нас в последнее время не бывает. С тех пор, как пал Кале, немало мужчин вернулись домой, но многие навсегда остались на том берегу, на полях сражений. Я стараюсь об этом не думать, однако часто вспоминаю молодых джентльменов, с которыми танцевала… а теперь их больше нет. В прошлом году, после битвы при Сен-Кантене, целый месяц нас осаждали новости одна другой страшнее: такой-то погиб, такой-то ранен и больше не сможет ходить, такой-то взят в плен, такой-то пропал без вести.