Книга В тени королевы, страница 62 – Элизабет Фримантл

Никогда не забуду, что со мной творилось, когда в саду с клумбами кузина Маргарет подбежала ко мне с криком: «Гарри убит!»

Казалось, кто-то схватил мое сердце, сжал в руке и вырвал из груди, словно кусок мяса. С моих губ сорвался звериный вопль – такого звука я от себя никогда не слышала; мне пришлось опереться на кузину Маргарет, чтобы не рухнуть наземь.

— Не знаю, с чего ты поднимаешь такой шум, – заметила она. – Ты же его едва знала. Он был моим другом.

— Но он мой муж! – прорыдала я, не в силах сдерживаться. Мир вокруг ходил колесом, земля уплывала из-под ног.

— Да не Гарри Герберт, дурочка, а Гарри Дадли!

— Не Гарри Герберт?! – Коловращение замедлилось, к миру вокруг начали возвращаться знакомые, привычные черты.

— Именно, дорогая кузина. – По нескрываемому злорадству на ее физиономии я догадалась, что она нарочно ввела меня в заблуждение.

— Этого я не знала, – ответила я, овладев собой. – Хотя его брат Гилфорд был женат на моей сестре Джейн.

Быстро подсчитав в уме, я сообразила, что Гарри Дадли всего на год меня старше. Безумно грустно: я едва вышла из детства – а он уже лежит в сырой земле, как и сестрица Джейн, погибшая в семнадцать.

— Чем меньше говорить об изменниках, тем лучше, – пробормотала Маргарет. – И потом, Гарри Герберт тебе не муж! – Говоря это, она крутила обручальное кольцо на собственном пальце, довольная собой, словно чушка в грязной луже. – А Гарри Дадли однажды проводил лето у нас в Скиптоне, – добавила она и, достав платок, промокнула глаза.

Я промолчала, но про себя подумала: Клиффорды совершенно точно не бывали в Скиптоне с тех пор, как Маргарет была младенцем!

Голос у Джейн Дормер чистый, словно хрустальная вода в колодце. Время течет мучительно медленно: кажется, остались еще ярды рукавов, и мы никогда не кончим нашивать позолоченные кружочки – так что, улучив момент, когда никто не смотрит, я незаметно ссыпаю оставшиеся украшения к себе в кошель. Джуно с легкой усмешкой подталкивает меня локтем, когда я прячу кошель себе за пазуху, чувствуя, как шелестит бумага на груди. Это письмо от Гарри Герберта: его привезли мне сегодня утром из Нидерландов:

Моя дорогая, любимая Китти!

Через месяц я покину эти Богом проклятые берега и вернусь в Англию, ко двору, где смогу наконец усладить взгляд той, которую люблю больше жизни. На поле битвы я видел ужасы, коих и описать невозможно; и теперь более всего на свете – больше гнева отца, даже больше гнева самого Бога – страшусь потерять хоть одно драгоценное мгновение жизни вдали от моей возлюбленной Китти. Я твердо решил, что по возвращении моем мы с тобой снова станем жить как муж и жена. Для меня, Китти, мы с тобой как пара вишен: наша судьба – вместе висеть на одной ветке. Прошу тебя, любовь моя, напиши мне в ответ, чтобы я мог хранить твое письмо у самого сердца, пока мы не воссоединимся…

Когда я в первый раз читала это письмо, мне казалось, сердце вот-вот разорвется. Но дальше вдруг поняла, что уже не могу припомнить лицо Гарри Герберта. Образ его в моем сознании померк и затуманился, смешался с другими: губы Томаса Говарда, руки Роберта Дадли, глаза… нет, глаза всегда Гарри – зеленые, кошачьи, с веселыми искорками. А вот голос не его. Пытаясь вспомнить голос, слышу хрипотцу Лестершира, пажа, который мне когда-то нравился. Сидя при королеве, заняться особо нечем, только шить и думать – и вот в последние часы мне не дает покоя одна тревожная мысль. Хоть я и храню среди своего белья серый обрывок ленты, хоть снова и снова перечитываю письма Гарри Герберта – похоже, страсть моя к нему угасла. Мысли о нем не волнуют, как прежде. Безусловно, я к нему привязана, но это, быть может, скорее, привычка к любви, чем сама любовь. В конце концов, я ведь добрых три года в глаза его не видала – если не считать случая на арене для турниров прошлым летом, перед тем как он уехал на войну; да и там я его видела мельком и не успела даже словом с ним перемолвиться.