Книга Немезида ночного ангела, страница 374 – Брент Уикс

Магические украшения? Естественно! С каждым нашим шагом на полу загораются цветные вспышки – под императрицей они бело-перламутровые, под гвардейцами – синие, а подо мной – алые. Уголки плаща, который волочится за императрицей, расправлены, как будто их для эффектности придерживают невидимые фрейлины. В воздухе парят небольшие светящиеся сферы.

— Можете убрать магические огоньки подальше от ошейника-убийцы? – спрашиваю я моего нового друга, Ибекса.

— Что? А, ну да. – Взмахом руки он отгоняет сферы на несколько шагов в сторону.

Императрица садится за стол, затем отворачивается и упирает взгляд в стену. Мебель и картины приходят в движение; повинуясь магии, пестрота разъезжается в стороны, как занавес, и обнажает панорамное окно с видом на Великий Шторм.

Погода снаружи царит странная. Под нами по воде стелется густой туман. Ветер гоняет его из стороны в сторону, и, наверное, громогласно ревет, но в этой особенной каюте стоит полнейшая тишина. Качки здесь вообще не чувствуется, а волн с нашего ракурса почти не видно – их гребни лишь изредка показываются из тумана, и если бы я не видел их с палубы пониже, то не знал бы, насколько они огромны. В этой каюте кажется, что штормоход плывет по ним, как по спокойным водам. Здесь не слышно ни стона древесины, ни плача металла, и даже пол не вздрагивает. Дело не только в том, что императорские покои изолированы от неистовых завываний ветра и ударов волн. Они еще размещены так высоко, что парят над штормом, купаются в ярких лучах солнца, любуются сверху вниз на бурю и на весь мир. Когда императрица здесь, она кажется богиней, воспарившей на вершину горы и унесшейся далеко-далеко от людских невзгод. Солнце то ли уже ушло из зенита, то ли еще не вышло в него – в карцере я потерял счет времени, так что даже не знаю, позднее сейчас утро или ранний вечер. Но хотя солнце стоит высоко, вода и пыль все равно окрашивают воздух и свет в удивительные оттенки. Мир внизу кажется морем облаков, растянувшимся до горизонта во всех направлениях, и я волей-неволей чувствую себя ненужным, оборванным фалом^[7], щелкающим, как хлыст, на ветру.

Императрица, не оборачиваясь, начинает говорить:

— Мне понадобилось почти двадцать лет, чтобы хоть немного расчистить эту каюту от хлама Хадриссана. Понадобится еще двадцать, чтобы украсить ее по моему вкусу. А корабль по имени государство еще более неповоротлив; чтобы пустить его по новому курсу, нужно гораздо больше времени, и увезет он всех гораздо дальше, чем его бледный морской аналог. Хадриссан был павлином. И любил павлинов; держал их здесь, живых, прямо в этой комнате. Они гадили повсюду. Из-за этого у богатых семей по всей империи вошло в моду держать зверинцы. Эта привычка продержится еще лет сто. Другие изменятся гораздо раньше.

Наконец Селестия отворачивает от океана. Снисходительно улыбается мне.

— За ваши честные и смелые слова мы даруем вам позволение единожды оскорбить в этом разговоре наше имущество и не понести за это наказания. Данным позволением вы уже воспользовались.

— Если вы надеетесь, что я что-то для вас сделаю, то просто попросите – так вы быстрее получите желаемое, – говорю я.

— Я не прошу, неотесанный маленький человечишка. Я велю.

Неотесанный? Неотесанный! Да как она смеет…