Книга Любовь, которую ты примешь, страница 102 – Рина Сивая

Я не скрывала мрачной усмешки: мне сложно было представить хоть одну вещь, в которой мы с матерью могли бы сойтись. Но она мне улыбнулась – не холодно и отстраненно, а как-то… по-матерински? – Я когда-то совершила ту же ошибку. Мои брови непроизвольно поползли вверх, но я не успела и рта раскрыть, как мама заговорила: – Когда-то я тоже выбрала не того мужчину, – быстро улыбнувшись, она отвернулась, вновь принявшись мерить шагами мою квартиру. Но до того, как Солер успела спрятать глаза, я заметила промелькнувшее в них застарелое чувство – и это определенно было сожаление. – Давно, еще до вашего отца. Мне тогда было что-то около девятнадцати, и я впервые влюбилась. Сразу после этого мама шумно выдохнула и остановилась перед полками, где у меня стояли книги, статуэтки, фотографии и прочие мелкие прелести. – Он был всем хорош – внешним видом, умом, положением, манерой держаться. Старше на двенадцать лет – а тогда это казалось непреодолимой бездной. Его можно было бы считать даже идеальной партией, если бы не одно «но». Мама покрутила в руках фигурку балерины, которую мне когда-то давно подарила Эва. И еще раз тяжело вздохнула. – Он оказался женат. Балерина вернулась на полку, а я – в состояние шока. – В смысле – женат? Я не поверила. Точнее, не могла себе представить, чтобы моя мама – вся такая уточненная, аристократичная, не разменивающаяся на пустяки женщина вдруг закрутила интрижку с женатиком, который еще и старше больше чем на десять лет. Ведь я прекрасно помнила рассказы Сары о том, что папе пришлось очень долго добиваться расположения мамы – настолько недотрогой она была. – Вот так, – не глядя на меня, Габриэлла улыбнулась, в этот раз подхватывая мою фотографию, где мы с Эвой на фоне моря корчили друг другу рожицы. – Маленький недостаток, который я предпочла не замечать, потому что была без ума. Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Все мои обиды, вся злость на мать, все слезы – все это разом схлынуло, столкнувшись с таким откровением. Моя мать. Непогрешимая, холодная, всегда знающая, что правильно, а что – нет. И такой… грех. – Я не знала, – наконец прошептала я, сжимая в руке истерзанную салфетку. – Разумеется, – Габриэлла повернулась ко мне, и в ее глазах не было ни стыда, ни смущения. Только та самая усталая мудрость, что проступала в ней все чаще в последнее время. – Тогда я была уверена, что любовь оправдывает все. Что наши чувства – это нечто настолько возвышенное и особенное, что обычные правила для нас не писаны. Что его жена – просто помеха, досадное недоразумение. Она подошла ближе и села на край дивана, смотря на меня прямо. – А знаешь, что было самым страшным? – спросила она, и ее голос стал тише. – Не скандал, когда все раскрылось. Не осуждение. А то, что в самый трудный момент, когда на меня обрушился весь мир, он… отступил. Спас свою репутацию. Свою семью. А я осталась одна. С разбитым сердцем и клеймом «другой женщины», покусившийся на счастливый брак. Я понимала, что история мамы – не такая, как моя. Как минимум, Арнау не был женат – если только на работе, как максимум – он не отступал от меня, а наоборот – наступал, обвиняя.

Но… Ее слова падали, точно камни, добивая те осколки, что еще остались от моего сердца. – Он предложил мне деньги, – продолжила мать, и ее губы искривились в горькой усмешке. – Не извинения. Не попытку все исправить. Деньги. Мол, это утешит меня и закроет вопрос. Как будто я была… испорченным товаром, который можно списать с убытками. Голос сеньоры Солер все еще звучал ровно, словно она рассказывала не о себе, а о ком-то другом, и я невольно восхищалась ее выдержкой и самоконтролем. Я догадывалась – по этой усмешке, по сияющим глазам – что маме до сих пор было больно, но на с этим справлялась. В отличие от меня. – Зачем ты мне это рассказываешь? – с трудом выдавила я. – Потому что я вижу тебя, сидящую здесь, в четырех стенах, – ее голос стал жестким, почти суровым. – Я вижу, как ты ждешь, что он придет. Что он поймет. Что он выберет тебя. И я вижу в тебе себя сорокалетней давности. Такую же наивную. Такую же слепую. Резко распрямившись, мама встала и подошла к окну, отодвинув край шторы. Дневной свет на секунду ослепил. – Мужчины, подобные Арнау Серра, милая, они не меняются. Они не идут на жертвы. Не рискуют тем, что выстроили годами. Их мир держится на контроле, логике и выгоде. А любовь… любовь для них – непредсказуемый и опасный фактор. От которого либо избавляются, либо пытаются контролировать. Как он и пытается сейчас, я уверена. Она обернулась, и ее взгляд был полон непривычной для нее жалости, прикрытой нежностью. – Он не придет, Рири. Не в том смысле, в каком ты ждешь. Он может предложить тебе сделку. Контракт. Финансовое урегулирование. Все, что угодно, кроме того, в чем ты на самом деле нуждаешься. Потому что он не способен на это. Так же, как не был способен на это тот мужчина в моей жизни. Я смотрела на маму, не отрывалась, слышала, как ее слова разносились эхом по пустой голове, и все мое существо отказывалось верить. Цеплялось за последние обрывки надежды. – Но Арнау… он не такой, – слабо возразила я. – Он… – Он что? – мать мягко прервала меня. – Он с тобой честен? Без страха показывает свои чувства? Борется за тебя, а не отгораживается от тебя юридическими документами? Ее вопросы были слишком меткими, и ни на один из них у меня не было ответов. Были только воспоминания. Его холодность в кабинете. Его отстраненное заявление. Его молчание. – Я не хочу, чтобы ты прошла через то же, что и я, – голос Габриэллы снова смягчился, и мама медленно приблизилась, вновь присаживаясь на диван, но в этот раз рядом со мной. – Потратила лучшие годы, ожидая того, кто никогда не придет. Разменяла свою жизнь на чужой страх. Ты сильная, Мария. Сильнее, чем я была в твои годы. Не позволяй этому сломать тебя. Ее тонкая, ухоженная ладошка накрыла мой кулак с несчастной салфеткой и несильно сжала. Это был первый раз, когда я ощутила материнскую поддержку. Да, она не была абсолютной, да, перед этим мама прямым текстом сказала, что я виновата в сложившихся обстоятельствах сама. Но она думала обо мне. Впервые думала как о живом человеке, а не средстве для достижения целей. – Отпусти, Рири, – спустя паузу продолжила мама, едва заметно поглаживая мое запястье большим пальцем. – Отпусти Арнау и свои чувства к нему.