Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 136 – Татьяна Милях

Генерал криво усмехнулся, а Фёдор продолжил свой рассказ.

— Потёмкин интересовался и вами, Семён Гаврилович, а когда Николай Богданович доложил светлейшему, что вы обещали уплатить недоимку в четыреста пятьдесят тысяч за четыре года, то князь даже похвалил вашу предприимчивость.

— Так уж и похвалил, — Зорич скептически поморщился.

— Дело не в похвалах, — Крашевский вздохнул, и, хотя голос его звучал мягко, глаза полицмейстера цепко следили за каждым изменением лица собеседника. — А в том, что ранее ко мне на приём явился некий еврей-меняла. Представляете, Давид Мовшович принёс мне сторублёвку. Я поначалу вовсе не смекнул, в чём подвох, даже, грешным делом, заподозрил менялу во мздоимстве. А сторублёвка-то оказалась «радужной», — Фёдор добродушно улыбнулся и, заметив, как напряжённо сдвинулись челюсти Зорича, продолжил рассказ. — Тогда я прямо спросил Мовшовича: «Кто же делает столь похожие фальшивки?». И ответ его был предельно ясен: «Сии бумаги приносят из Шкловского замка, где графы Зановичи и работают, и выпускают, и их меняют».

Протестующе передёрнув плечами, хозяин дома пренебрежительно фыркнул:

— Глупости вы говорите, господин Крашевский! Какой-то безродный еврей… Какие-то бумажки… Мели, Емеля, твоя неделя! — он насмешливо махнул рукой.

— Всё же упорствуете, ваше сиятельство? — Фёдор покачал головой. — Тогда продолжим. Насколько я знаю, упомянутые бродяги живут в вашем замке три года. Они из того рода людей, что ищут фортуны своим... сомнительным искусством. Помнится, не так давно один из братьев ездил в чужие края, обещая под ваши бриллианты сыскать денег, но вернулся с пустыми руками. И вот диво! Вскоре по его приезде Зановичи начали помалу и в разных местах обменивать ассигнации на золото, давая завидный лаж.

— Ложь! Всё это гнусная ложь! — выкрикнул Зорич, хотя лицо его заметно побледнело, а пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Может, тот меняла сам их и печатает? А на меня решил поклёп возвести, чтобы шкуру спасти!

— И зачем же ему на вас напраслину наговаривать, Семён Гаврилович? Навлекать на себя гнев такого человека? Согласитесь, сие крайне неразумно, — проговорил Крашевский. — А коли сам делает, зачем ему в пекло лезть и лично полицейским в руки сдаваться? Нет, генерал... Не сходится… Но вы не сомневайтесь, мы обязательно выясним, чей станок по ночам в Шклове стучит. А за подрыв государственного кредита, сами знаете, кара положена лютая. — Фёдор сделал паузу и, выдержав ненавидящий взгляд Зорича, добавил с убийственным спокойствием: — И самое обидное для вас, генерал, что погубит вас не злой умысел, а обычное невежество ваших друзей. Слово «ассигнация» они правильно написать не смогли. Лишнюю точечку вставили, и теперь эта «ассиiнация» кричит о вашем преступлении на каждом углу.

Не выдержав напора полицмейстера, Зорич закашлялся и нервно дёрнул узел шёлкового шейного платка, стараясь ослабить его, точно тот его начал душить. Его шлафрок[2]* распахнулся, открывая тонкую сорочку, но генерал этого даже не заметил.

— Вот и выясняйте свои аферы, — прохрипел он, — а я здесь ни при чём. Моё имя чисто!

— Мы обязательно выясним, Семён Гаврилович, — пообещал Крашевский. — Да только о том случае я был вынужден сообщить Светлейшему. Также мне пришлось доложить, что шкловские менялы и торговцы при расчётах теперь каждую сторублёвку на зуб пробуют. А те, кто входил в денежные сношения с обитателями вашего замка, и вовсе шарахаются от соток, как от чумы, просто отказываясь их принимать. Да-да, ваше сиятельство, жалобами меня завалили просто...