Книга Кружево Парижа, страница 158 – Джорджиа Кауфман

Когда я перевела это Джиму, он усмехнулся и ответил:

— Скажи старику, что у него нет шансов. Отец меня хорошо вышколил.

Я старалась не улыбаться. В долине никто не мог побить Лорина Майера, но не сомневалась, что Джим окажется крепким орешком.

Я потягивала вино и следила за их лицами, напряженными и внимательными после быстрого начала. Оба они привыкли побеждать, каждый по-своему. Я слегка опьянела и задумалась.

Теперь я понимала, что Лорин всегда был влюблен в мою мать, но не опускался до интрижек. Он ждал своего часа. Что там за поговорка, ma chère, про черепаху? Ах да, тише едешь, дальше будешь. И даже сейчас он выжидал, взвешивая все «за» и «против». Он не спешил, его руки лежали на столе по обе стороны, безмятежно до той самой минуты решения, когда рука с осторожностью перемещала фигуру. Эти же руки держали Шляйха, пока Томас его душил.

Я встала и наполнила бокал водой из-под крана.

Повернувшись, я оперлась о мойку. Мне нечасто доводилось заставать Джима врасплох. Он склонился над доской, обозревая возможности каждой фигуры. Он занес руку над слоном, подержал, потом убрал, затем перешел к коню, метнулся к ладье, словно как только мысль пришла ему в голову, ее нужно непременно выполнить. Мысль и действие для него были почти единым целым. В шахматы он играл по наитию. По его словам, в Оберфальц мы попали не преднамеренно, а по воле случая, но мне не верилось. Я видела несоответствие того, как он себя вел в данный момент, в этой партии, и расчетливостью с подготовкой, стоящими за поездкой из Парижа, через Швейцарию, в мои родные места, совершенно не выдавая намерений. Я начинала понимать, что он умеет вести долгие игры, так же, как и короткие.

Ко сну я отношусь со всей серьезностью, особенно в пути, и, вспоминая то время, ma chère, хочу сказать, что во мне все протестовало. В гостинице мы снимали две смежные комнаты, а сейчас, когда я поднялась по деревянной лестнице, отполированной до блеска несметным количеством шагов, и открыла, как сказал герр Майер, первую дверь слева, то увидела небольшую двуспальную кровать. Я прошла через коридор и, распахнув дверь напротив, ахнула. Это была спальня Лорина Майера с маминым свадебным гарнитуром: гардеробом, туалетным столиком, комодом и кроватью – все оливково-зеленого цвета, с золотыми росчерками и завитками.

Она им очень гордилась. Я потрясенно села на жесткий матрац. Наверное, на этой самой кровати меня зачали, отсюда началась моя жизнь. Когда я была совсем маленькой, то воскресным утром иногда забиралась к матери в постель. Я только теперь начала понимать: вероятно, она по-своему меня любила, но все силы у нее уходили на работу и адскую жизнь с неотесанным отцом.

У кровати на столике стояла свадебная фотография в рамочке: Лорин с моей матерью, худенькой, изможденной – ей было около пятидесяти, – но счастливой в его надежных объятиях.

Я взяла фотографию в руки. Наконец мать обрела счастье. Я легла на кровать и подняла снимок над головой.

— Мама, я тебя прощаю, – сказала я ее образу и, поцеловав, вернула фото на столик.

В двух других спальнях стояли односпальные кровати, не заправленные и пахнущие плесенью. Наверное, Лорин заправил нашу кровать и проветрил комнату, как только услышал о моем приезде. Я, конечно, могла спуститься и рассказать о нашем договоре, но мне было стыдно.