Книга Не говорите Альфреду, страница 45 – Нэнси Митфорд

— Я бы не стала возражать. В конце концов, она его бабка. Еще лет через пять, полагаю, он и так уйдет из моей жизни. Эти мальчишки исчезают, как только становятся взрослыми.

— И что они делают потом?

— Если бы я знала! Мы с Альфредом всегда вели себя с ними по принципу: никогда не задавай вопросов.

— Как в Иностранном легионе?

— Вот именно. Порой я спрашиваю себя, хорош ли был этот план. Мы не имеем представления о том, что происходит; два старших сына вполне могут быть мертвы, судя по тому, что мы о них слышим и знаем.

— Где они – в дипломатии?

Я начала рассказывать ему о Бородаче и Тедди, но заметила, что он не слушает. Его интересовал собственный сын Сиги и сын его кузена Фабрис, при этом он принимал нашего Чарли как неотделимую от них часть. Бородатые профессора, носящие бакенбарды турагенты (если именно таковым сделался Бэзил) были вне круга его интересов. Я знала, что моя встреча на улице с сообщником Бэзила показалась бы странной любому человеку моего поколения; я так и не рассказала о ней Альфреду.

— Вы разве не едете сегодня в палату? – спросила я, чтобы сменить тему. Я знала, что сессия парламента начинается в девять часов.

— Мой тесть тоже всегда говорит «ехать в палату» – мне это очень нравится. Да, скоро отправляюсь. Спешить некуда, мы знаем все, что там происходит. Жюль Буш-Бонтан в данный момент обращается с патетическим призывом… Нет, патетический – неверный перевод, это одно из слов-ловушек, которое означает в наших двух языках разные понятия. Пожалуй, с воодушевляющим призывом или с волнующей речью. (Никто, впрочем, не будет воодушевлен или взволнован, ну да бог с ним.) Я мог бы произнести эту речь вместо него, если бы он заболел; я знаю ее так же хорошо, как он, и ее знает вся аудитория. Буш-Бонтан первым делом заявит, что наши разногласия не устраивают никого, кроме определенных союзников, которых бы лучше не называть. Здесь у нас будет длинное отступление на тему островов Менкье, их истории и моральной принадлежности Франции. (Эти острова – сплошная тягомотина, я не могу ничего о них слышать, это слишком скучно.) Буш-Бонтан изложит это в таком духе, что, если мы их потеряем – а кому до этого дело, кроме, разве что, Грейс? – он будет вправе сказать, что это вина моей партии и партии Мадамов, которые все готовятся, как он очень хорошо знает, проголосовать против него. Буш-Бонтан притворится, будто глубоко потрясен нечестивым союзом между Мадамами и голлистами, которые все подыгрывают Лондону. Это нечто новенькое, не так ли? Обычно он обвиняет нас в том, что мы подыгрываем Москве. Потом перейдет к намеченной на следующую неделю железнодорожной забастовке. Гниющие овощи и попавшие в трудное положение туристы также окажутся на совести нас с Мадамами. Конечно, все эти мрачные пророчества и упреки не возымеют ни малейшего действия, и он это знает. Понимает, где будет находиться в конце этой парламентской сессии, а именно – вне правительства, а не в нем, так что мог бы избавить себя от необходимости произносить речь. Но Буш-Бонтан любит выступать, его это забавляет, а самое главное, ему нравится оглашать беззакония своих соотечественников. Вам он приятен?

— Да, очень.

— Я его обожаю – я действительно обожаю старину Буш-Бонтана.

Филип наклонился ко мне через стол и произнес: