Книга Мы были юны, мы любили, страница 88 – Анастасия Дробина

— Дэвла, ты кто?!

— Я Кузьма, – напоминал он. – Что случилось, ты так кричала… Весь дом, верно, проснулся…

— Ничего, заснете снова… – Данка падала лицом в подушку и не отвечала больше ни на какие вопросы.

Варька как-то раз, когда они остались в доме одни и затеяли варить щи, снова спросила ее:

— Ну зачем тебе это дите неразумное понадобилось?

— Ты о ком? – прикинулась непонимающей Данка.

Варька не ответила, но через минуту продолжила:

— Ты ведь красивая, сама знаешь. Таланная, вон на тебя уже вся Москва ездит. Если бы захотела – за любого бы выскочила. А тут… Связался черт с младенцем.

— Кто черт-то? – сквозь зубы спросила Данка, чувствуя, что от ненависти сводит скулы. – И что ты так за него волнуешься? Может, самой нужен?! Так бери, бери, родная, мне не жалко! Вытирай ему сопли, младенцу этому!

— У, дура ты какая, – спокойно сказала Варька, продолжая мерно шинковать на широкой доске капусту.

Но Данку уже было не остановить: она уткнула кулаки в бока и начала кричать на весь дом – бешено, захлебываясь, скаля зубы, путая русские и цыганские слова:

— Тебе хорошо, конечно! Ты – честная! Порядочная! Про тебя никто слова дурного не скажет! Живешь тут ни при ком, ни при муже, ни при брате, и никому никакого дела, будто и надо так! И правильно! Кому ты нужна – со своими зубами щучьими! Знаешь, что я тебе скажу?! Если бы Мотька тогда не из-под меня, а из-под тебя чистую рубашку вытащил – он бы тебе поверил! Чего бы ты там ни наврала, что бы ни набрехала – поверил бы! Да еще сам себе бы руку разрезал и своей кровью простынь бы испачкал, чтобы цыгане заткнулись! Ему бы и в голову не взбрело, что на тебя – на тебя, крокодилицу! – до свадьбы кто-то польститься смог! И не тычь мне, что он покойник, что про него плохо говорить нельзя! Распоследний сукин сын он, хоть и помер! И ты! И все вы, и Кузьма этот с вами вместе!

— Кузьма-то здесь при чем? – поинтересовалась Варька.

Но Данка уже швырнула со всего размаху на стол миску с картошкой и, закрыв лицо руками, бросилась вон из дома. Грязные клубни, гремя, покатились по столешнице, попадали на пол. Варька нагнулась, начала собирать их. И, когда спустя час Данка вернулась с улицы мрачнее тучи и без единого слова быстро прошла в свою горницу, Варька не стала окликать ее.

…Из ателье Данка вышла уже в третьем часу пополудни. В руках ее была круглая картонка с готовым платьем, и еще два мамзель Дюбуа обещала закончить к концу недели. На улице сразу же захватило дух от холода, щеки и нос стало покалывать, февральский снег слепил глаза до боли, и Данка с быстрого шага постепенно перешла на бег трусцой. Идти было неблизко, на углу Самотечной и Волконского переулка Данка почувствовала, что совсем замерзла, и, поколебавшись немного, свернула в трактир. Может, и не особенно прилично даме в одиночку сидеть в трактире… но не околевать же, в конце-то концов, как шавке на морозе? Да и к тому же, что бы там эта мамзель ни говорила, какая из нее, Данки, дама?..

Это было небольшое, темноватое и очень тесное заведение для извозчиков с Екатерининской площади. Данка сегодня оделась по-таборному, и на проталкивающуюся к свободному столу в самом дальнем углу цыганку никто не обратил внимания. Ее не замечали даже половые, и Данке пришлось дернуть за подол грязной полотняной рубахи одного из них: