Книга Мы были юны, мы любили, страница 91 – Анастасия Дробина

— Надоели ему, видите ли… – проворчала Данка, натягивая наконец платок на волосы и вытряхивая из рукавов набившийся снег. – Когда-нибудь и совсем убьют.

— Будем надеяться, не так скоро, – рассмеялся Навроцкий и, прежде чем Данка спохватилась, взял ее за талию и ловко вынул из сугроба. Поставил на ровное место, отряхнул от снега, осторожно коснулся кудрявой пряди, выбившейся из-под платка. Данка негодующе отбросила руку Навроцкого. Он, ничуть не обидевшись, поймал ее пальцы и ловко поднес к губам:

— Бардзо дзенькаю за спасение… Не каждый раз, клянусь, так фартит!

— Да пошел ты! – всерьез рассердилась Данка, вырывая руку и оглядываясь по сторонам. – Я мужняя! Увидит кто – костей не соберу!

— Ах, так у пани и супруг имеется? – Навроцкий откровенно забавлялся, глядя в Данкины злющие глаза и нагло блестя зубами. – Стало быть, увидеться с пани никак не можно? Или же супруг знает, что его жена обливает кипятком хамов по трактирам… из-за карточных шулеров?

Данка молча запахнула полушубок, обернула вокруг шеи концы платка и решительно зашагала прочь. Навроцкий догнал ее уже на углу Бахметьевского переулка.

— Пани обижена?

Данка обратила на него убийственный взгляд, но смешалась, увидев на лице Навроцкого искреннее раскаяние.

— Видит бог, я не хотел… Ну, простите меня… Позвольте руку в знак примирения! У меня, клянусь, и в мыслях не было оскорблять пани…

— Было, не было – мне какое дело? – пробормотала она, отворачиваясь. – Поди прочь, босяк… Такое платье из-за тебя потеряла! Пятьдесят рублей коту под хвост! Что я теперь дома скажу?

— Скажите, что вас ограбили, – посоветовал Навроцкий. – В теперешней Москве это самое плевое дело. Не поверите, дергают сумки прямо из пролеток, чертовы поездушники… Но так где же я смогу снова вас увидеть?

— Отвяжешься, если скажу? – сквозь зубы спросила она.

— Слово чести! – приложил руку к груди Навроцкий.

— Трактир Осетрова в Грузинах, хор Якова Васильева, – не поднимая на него глаз, быстро проговорила Данка и, низко опустив голову, свернула в Бахметьевский.

Лицо ее горело, она почти бежала и лишь на Камер-Коллежском валу решилась замедлить шаг и осторожно оглядеться. Кажется, Навроцкий сдержал слово и не преследовал ее. Пройдя несколько кварталов, Данка убедилась в этом окончательно, шумно перевела дыхание, перекрестилась. Неожиданно для себя самой усмехнулась, вспомнив нахальные глаза трактирного шулера, и, продолжая улыбаться, повернула в Грузины.

К вечеру поднялась метель. Порывы ледяного ветра взметали снег с тротуаров выше крыш, сбрасывали с раскачивающихся и скрипящих деревьев белый покров, гнали по небу клочья облаков, из-за которых время от времени проглядывала тревожная ущербная луна. С неба тоже валило, и вскоре на улице нельзя было ничего увидеть в двух шагах. Трактир Осетрова мутно светился окнами, за которыми мелькали быстрые тени половых и виднелись силуэты сидящих за столиками посетителей. Близилось десять часов, и цыганский хор вот-вот должен был выйти к гостям.

— Ну что, не лучше тебе? – отрывисто спросил Яков Васильев у Данки.

Та сидела на низкой табуретке в крошечной «актерской», жадно пила горячий чай из кружки и на вопрос хоревода только помотала головой. Она уже была одета для выхода в черное платье с узким воротом, голубая шаль лежала рядом, небрежно брошенная на стол, а вокруг сгрудился весь хор, напряженно наблюдающий за тем, как Данка допивает чай.