Книга Мы были юны, мы любили, страница 90 – Анастасия Дробина

Теперь и в самом деле пора было уходить. Данка, чуть не подавившись, проглотила огромный кусок пряника, бывшего во рту, запила его чаем и начала уже подниматься, когда за соседним столом грянул разгневанный рев банкомета:

— Да что ж это, православные, деется?! Третий туз червей вылетает! Ах ты, пакость поляцкая, колоду липовую выставляешь?!

— Фу-у-у, пан… – поморщился мальчишка-поляк, скроив крайне презрительную гримасу. – Вам поблазнилось!

— Мне?! Глядь! – извозчик сгреб со стола карты. – Вот он, туз! А вот – еще! То-то я гляжу, ему плывет и плывет! Хватай его, робя! Волоки в часть, шаромыжника!

Трактир загудел, кое-где посетители повставали с мест, остальные игроки вскочили как ошпаренные, оглушительно ругаясь. Молодой поляк, не выказывая ни смущения, ни испуга, не спеша поднялся, посмотрел через головы извозчиков на Данку, неожиданно подмигнул ей – и одним стремительным движением перевернул стол.

Начался страшный шум – загремели падающие табуретки, зазвенели, разбиваясь, бутылки и стаканы, со всех сторон послышались крики и площадная ругань, карты посыпались на грязный, затоптанный пол. Данка, вскочившая с места, успела увидеть, как поляк, быстро нагнувшись и подцепив с пола несколько кредиток, рванулся было к выходу, но его схватил за плечо тот самый огромный извозчик, который обнаружил в колоде размножившиеся тузы. И тут Данка перестала думать о приличиях и о том, что порядочные женщины не вступают в кабацкие драки. Просто взяла со стола напротив дымящийся чайник с кипятком и вылила его целиком за ворот сатинового малахая. Извозчик взвыл, повалился на спину. Поляк схватил Данку одной рукой за запястье, другой ловко сдернул с лавки свое пальто с драным бобром, и они вылетели из трактира.

— Эй, красавец, стой! – задыхаясь, взмолилась Данка через несколько переулков. – Пусти руку, не могу я больше!

Они остановились, и Данка, качнувшись, села прямо в сугроб. Ее платок давно съехал на шею, волосы, выбившись из кос, рассыпались по полушубку, щеки горели, от быстрого бега болела грудь. Данка жадно ловила ртом ледяной воздух, стараясь не думать о том, что вечером у нее наверняка сядет голос, она не сможет петь, и Яков Васильич ее просто убьет. Ее спутник стоял рядом и ждал. Когда Данка почувствовала, что дыхание слегка успокоилось, она подняла голову, отвела за спину пряди волос и хрипло сказала:

— Польт надень, выстудишься, жулик трактирный… Дэвлалэ, платье мое! Я из-за тебя платье под столом забыла! Новое, грогроновое! Вот что теперь делать, а?!

— Езус-Мария, да пани – цыганка?! – удивился поляк.

Он, казалось, совсем не запыхался, дыхание его было ровным (лишь на щеках горели два алых пятна), а широкая, беспечная улыбка открывала прекрасные зубы. Глядя на сидящую в сугробе и сердито глядящую на него Данку, он по-гвардейски щелкнул сбитыми каблуками старых рыжих туфель, совершенно неуместных в страшный мороз, и склонил голову:

— Разрешите представиться: Казимир Навроцкий. Прошу ручку прекрасной пани!

— Д-данка… – растерянно ответила «прекрасная пани», силясь подняться из сугроба. – Дарья Степановна.

— Безмерно рад знакомству, – церемонно произнес Навроцкий, но в его сощуренных темных глазах запрыгали чертенята. – Матка боска, если бы не пани – вашему покорному слуге опять бы разбили башку. Как мне надоели эти недоразумения, одному богу известно!